Анонс. Повелитель Зверей

Ребят, всем привет, хочу поделиться с вами тем, что в последнее время нарабатываю из текстов. 

Месяц назад захотелось написать что-то без реалрпг, что для меня большая редкость, ибо все творчество так или иначе было построено вокруг этого жанра. 

Хорошо получилось или же нет, судить только вам, так как сам писатель не в состоянии нормально оценить свою писанину, чем бы она не была. 

Ниже приложу 2 главы(вероятно в момент публикации они как-то видоизменятся, будьте готовы) и если понравилось, то буду рад вашим комментариям, а также пальцам вверх на этом посте, ведь именно так возможно хоть чуть-чуть понять, норм или не норм.  

Спасибо и приятного чтения!

П.С

В стол написал почти целый том(25 глав)

ГЛАВА 1.

Мокрый асфальт блестел в свете редких оранжевых фонарей, отражая размытые пятна света. Дворники мерно скрипели по лобовому стеклу, смахивая тяжёлые капли осеннего дождя.

Я вёл машину ровно, привычно удерживая руль левой рукой, а правую бросив на рычаг коробки передач. Очередная изматывающая смена на тренировочной площадке высушила меня до полного бессилия. Двадцать лет с собаками, и причем не важно, служебными или отбракованными, сломанными чужой глупостью, жадностью или жестокостью. Все это время я читал их затаённый страх, глухую агрессию и застарелую боль. К этому привыкаешь настолько, что тишина пустой холостяцкой квартиры потом кажется не просто нормой, а единственно возможным фоном для жизни.  

Я моргнул и резко встряхнул головой, в попытках прогнать набегающую дрёму. Дорога стелилась под колёса ровной серой лентой и это зрелище жутко убаюкивало.

Не успел толком раскачаться, как фары выхватили из кромешной темноты обочины метнувшуюся тень.

Прищурил глаза и увидел грязную, испуганную дворнягу, которую ослепил дальний свет. Она замерла прямо на разделительной полосе и в шоке уставилась на машину, даже не пытаясь шевельнуться. Я не стал давить по тормозам, ведь на сырой дорогое это означало верный уход в занос.

Руль с силой вывернул вправо, после чего ударил ладонью по ручке дверцы и рванул наружу, прямо в ледяную слякоть, навстречу нарастающему реву пневматики встречного грузовика, который уже не успевал повернуть.

Мои руки сами сомкнулись на жёсткой, мокрой от дождя шерсти. Мышцы спины и плеч привычно напряглись, выталкивая тяжёлого, сопротивляющегося пса за пределы траектории неминуемого удара. Я почувствовал, как когти отчаянно царапнули рукав куртки.

Визг стирающихся покрышек слился с оглушительным гудком, после чего металл смял меня.

Последняя мысль была не о себе или о пропущенном ужине. В голове был лишь один немой вопрос: «Успел или нет?»

Конечно успел. Пальцы разжались, выпуская спасённого пса на мокрую, спасительную траву кювета, после чего свет погас.

К моему удивлению, никакого тоннеля или ангелов, поющих хором. Просто резкий щелчок выключателя, и свет погас.

…

Сознание возвращалось рывками, в такт тупой боли в затылке и плечах.

Мои ноги волочились по чему-то твёрдому и мокрому, ботинки глухо скрежетали по стыкам досок. Чужие грубые руки стальной хваткой держали меня под мышки, рывком перетаскивая через очередное препятствие. Тело, внезапно оказавшееся слишком лёгким, тощим и совершенно незнакомым, безвольно повисло между двумя массивными фигурами.

— Тащи эту падаль аккуратнее, а то ступени скользкие, сами ненароком покатимся вниз!

Слева от меня один из незнакомцев тяжело задышал, после чего перехватил ворот моей куртки поудобнее, и ткань врезалась мне в горло, сдавливая его с новой силой.

— Да срать я хотел на это. Молд велел доставить мальца к складу, а по частям или целиком - уговора не было.

Второй мужик, шагающий справа, лишь глухо усмехнулся. Моя голова мотнулась набок, щека мазнула по грубой шерстяной ткани его рукава. Я не пытался вырваться, и всеми силами оставался расслабленным, чтобы сымитировать глубокий обморок, чтобы жадно впитывать все, что окружает меня.

— На кой ляд он вообще нужен? Вон, глянь на него - дохляк дохляком. До подвала сам не дойдёт, загнётся где-нибудь в подворотне.

— Крысёныш решил, что самый умный. Наплел Молду с три короба, мол, в одиночку выведет тварей с Северного пирса. Взял аванс жратвой, пустил сопли про какую-то больную девку, а как стемнело, так сразу же сунулся на попутную баржу.

Сиплый слева звучно сплюнул в сторону. Очередной рывок заставил мои колени больно удариться о край деревянного настила.

— Не успел, выходит.

— Ага, теперь отработает. Молд велел дать ему фонарь и запереть к херам. Сдохнет, так туда и дорога. Сам знаешь, обманщиков в Низовье не любят.

Вместе с ритмичным скрежетом моих ботинок по доскам, в голову начали врываться обрывки чужих воспоминаний. Резкие вспышки короткой и убогой жизни выстраивались в хронологический ряд. Перед глазами были гнилые доски старого пирса. Внутри появилось чувство голода, и мне показалось, что этот пацан всю жизнь его испытывал. Самым неприятным было то, что сквозь этот туман воспоминаний прорывались чьи-то грубые лица, щедро покрытые шрамами и язвами, абсолютно равнодушные к чужой беде.

И среди этого пестрого набора было еще кое-что. Этого мальца, в которого меня каким-то чудом занесло, зовут Кормом.

По всей видимости, здесь таких, как этот пацан, не шибко то и жалуют. Подобным ему затыкают пробоины, бросают вперёд, в темноту, проверить глубину волчьей ямы. Грубо говоря, он дешёвый расходный материал.

Я медленно покатал это мерзкое слово на языке, ожидая привычного укола унижения, жгучей подростковой обиды на несправедливость, но внутри было пусто. Похоже, вся слабость и истерика выгорели вместе со старым владельцем.

Пуская и старался оставаться предельно спокойным, моё нутро вдруг прострелило совершенно иным чувством, отчего сразу же закололо под ребрами, а подбородок предательски задергался.

Появилась какая-то уверенность, что где-то там, в сырой каморке, кто-то ждёт - маленькая бледная девочка, сжигаемая лихорадкой. Лица я не увидел, только размытое пятно и сильное чувство родства, которое это тощее тело помнит лучше меня самого. Имени тоже нет, поэтому остается только гадать, кто это и кем приходится мальцу.

Хватка на воротнике внезапно разжалась. Моё тело тяжело рухнуло в холодную грязь, проехавшись подбородком по мокрым камням.

Не успел толком оклематься, как ребра буквально зазвенели от жуткой боли.

— Встал, дохлятина!

Носок тяжёлого сапога снова врезался в бок. Я втянул плечи, пытаясь закрыть уязвимые места и сжаться в комок. Сквозь стиснутые зубы вырвался сиплый скулёж. Бьющий не стал ждать, и очередной пинок пришёлся в бедро.

Армейская закалка и десятилетия работы с агрессивными животными помогали гасить панику на корню. Я быстро выровнял дыхание и пока корчился от боли, отрабатывая роль покорной жертвы, старался через прищур оглядывать все вокруг меня.

Оказывается, бьёт тот сиплый мужик, причем выкладывается ногами на полную. Второй похоже контролирует периметр, переминаясь с ноги на ногу, а у самого края платформы возвышается тёмный силуэт. Ветер треплет полы его длинного плаща.

Сапог занёсся для удара под дых, но резкий скрип кожаных ботинок остановил движение.

— Хватит с него! Поднимите этот кусок дерьма. Разговор есть, — голос прозвучал сухо. Грубые руки сразу же вздёрнули меня на ноги после его команды. Колени предательски зашатались, но я заставил себя выпрямиться.

Мужик, которого, по всей видимости, и зовут тем самым Молдом, стоял в двух шагах. У него узкое вытянутое лицо, глубокие тени в провалах щёк и плотно сжатый рот. Порыв ветра с залива швырнул нам в лица колючую водяную пыль, после чего я невольно поморщился и слизал с губ каплю выступившей крови.

— Значит так, крысёныш. Ты взял мою еду, спал на моём полу, и дал слово, что склад будет чист к утру, так?

Его пальцы, унизанные дешёвыми, но массивными кольцами, медленно застёгивали верхнюю пуговицу плаща.

— Вместо работы ты попытался свалить. Обманщиков в Низовье не любят, парень. У тебя ровно два пути. Сейчас мои парни ломают тебе обе ноги и сбрасывают с пирса. Отлив утащит быстро, не переживай, мучиться не будешь, — Молд сделал короткую паузу. Изучающий, тяжёлый взгляд упёрся в моё лицо в ожидании истерики.

— Второй путь. Ты берёшь фонарь, идёшь на склад и делаешь то, за что тебе заплачено. Если к рассвету там останется в живых хоть одна тварь, то можем смело возвращаться к первому варианту. Выбор за тобой.

Условия выставлены предельно чётко, и здесь не нужно быть гением жизни, чтобы выбрать второй вариант.

Я смотрел прямо в его равнодушные глаза.

— Понял.

Голос прозвучал ровно, совершенно незнакомо в ночной тишине.

Густые брови Молда едва заметно дрогнули. Он явно ждал слёз и жалких попыток отработать долг иначе, как сделал бы прошлый владелец тела. Причем это не беспочвенное заявление, а точная правда, которую по крупицам подсовывала память прошлого владельца этого тела.

— Фонарь дайте.

Я перевёл взгляд на громилу, отбивавшего мне бока. Тот с громким присвистом хмыкнул, вытянул из-за широкого пояса медный светильник и брезгливо сунул мне в руки. Металл обжёг ладонь холодом, но я не подавал виду.

— Ведите его, — Молд резко отвернулся и поднял воротник. Таким образом он дал понять, что разговор окончен.

Подручный грубо толкнул меня кулаком между лопаток и прорычал:

— Пошёл, дохлятина.

Я крепче перехватил ручку, поправил сбившуюся куртку и шагнул в пропахшую гнилью темноту низовья. Пока плелся вперед, заметил, что справа маслянисто блестела вода, а слева тянулись глухие стены складских построек. Если бы хотел сбежать прямо сейчас, то оказался бы пойман быстрее, чем успел сделать шагов двадцать.

Очередной тычок в спину едва не бросил меня на колени.

— Шевели костями, падаль. Не на прогулке.

Моё тело дёрнулось, готовое согнуться в три погибели, но я огромным усилием воли подавил рефлекс. Просто остановился, после чего медленно, не делая резких движений, обернулся всем корпусом.

Громила едва не налетел на меня. В его огромной руке сжалась дубинка, а на лице проступила готовность вбить меня лицом в брусчатку.

Я выпрямил ноющую спину настолько, насколько позволяли рёбра. Поднял фонарь выше, чтобы свет упал на наши лица.

В памяти отчетливо проступило, что в кинологии есть золотое правило, выкованное кровью, и оно гласит - «никогда не отводи взгляд первым, если перед тобой агрессивный вожак, проверяющий тебя на прочность».

— Я и так нормально могу идти. Не надо меня больше толкать.

В мутных глазах громилы мелькнуло смятение.

Он неуверенно опустил занесённую дубинку и с раздражением сплюнул под ноги.

— Топай давай, умник, — он неуверенно опустил занесённую дубинку и с раздражением сплюнул под ноги.

Больше до самого склада он ко мне не притронулся.

Громадный силуэт здания громоздился впереди, полностью отрезая нас от тусклых огней порта. Сквозь щели в рассохшихся досках тянуло ледяным сквозняком, а изнутри доносился тихий, шуршащий звук, от которого вдоль спины пробежал неприятный холодок.

Створки массивных ворот протяжно скрипнули.

Из тени у входа лениво отделилась тощая, сутулая фигура. Мне не составило труда его узнать, ведь память услужливо подкидывала кое-какие обрывки, позволяя мне быстро адаптироваться.

Сэл - местный крысолов. На его широком поясе глухо звякнули железные клетки с приманками, а в руках блеснуло жало короткой, заточенной пики. У ног нервно переминалась худая, злобная собачонка с ободранными ушами.

Он окинул меня насмешливым взглядом с ног до головы и криво ухмыльнулся, показывая гнилые зубы.

— Привели-таки героя? Ну давай, Корм, покажи мастер-класс, за который тебе аванс дали.

Собачонка хрипло зарычала и потащилась ко мне, натягивая короткий поводок. Сэл коротко дёрнул её к ноге, не сводя с меня колючего взгляда.

— Там внутри такие откормленные твари, что портовых кошек жрут, не давясь. Если до утра хоть писк о помощи услышу, сам тебя Молду сдам, так что не вздумай путаться под ногами.

Сэл грубо пихнул меня в плечо, отчего я залетел внутрь склада, после чего он вошел следом за мной. Тяжёлый железный засов с лязгом задвинулся снаружи, и конвоиры отрезали последний путь к отступлению.

Пространство внутри казалось просто бездонным. Крысолов по-хозяйски занял центр помещения, выставив мощный фонарь на штативе. Свет мгновенно очертил круг, внутри которого полно капканов, шума и поверх всего дюже агрессивная собачонка, которая всем видом показывает, что местные крысы ей не помеха.

Меня же Сэл небрежным тычком отправил в самый дальний и сырой угол, за нагромождение трухлявых ящиков.

Я прижался спиной к влажной стене и решил поднять свой тусклый медный светильник.

Склад сразу же начал показывать, что здесь мне не рады. Сначала я услышал лишь едва уловимый шорох, но не прошло и десятка секунд, как в темноте зажглись десятки пар красных точек. Я наконец увидел их. Это была явно не разбегающаяся в панике мелочь, а чертовы твари размером с хорошего кота!

Причем они не прятались от света, как подобает обычным крысам, а сидели на балках или пробегали целой стает возле меня, практически касаясь моих ног. И самое страшное, что вся эта голодная стая стягивалась ко мне, ведь в их крохотных глазах я выглядел вполне себе упитанной жертвой.

— Чего это они к тебе жмутся, дохляк? — донёсся из центра насмешливый голос Сэла. — Своего почуяли?

Я читал их поведение телом. Профессиональный опыт бил в набат и говорил, что так ведут себя не пугливые грызуны, а самый настоящий стайный хищник, почуявший слабую добычу. Впервые после перемещения мне стало по-настоящему страшно за собственную шкуру.

Кольцо, полностью состоящее из черной массы крыс, медленно сужалось. Накопленная усталость навалилась жуткой тяжестью на плечи, ноги предательски задрожали и, чуть не завалившись на бок, я медленно закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, и вдруг услышал нечто странное.

Это была яркая вспышка откуда-то изнутри. Я ощутил чужой страх, за которым тянулся обжигающий голод. Распахнул глаза и четко ощутил одну-единственную крысу среди огромной стаи. Это не может быть реальностью! Как я вообще могу чувствовать зверя на расстоянии? Что за чертовщина здесь происходит?

Инстинкт сработал раньше разума и, толком не разобравшись в происходящем, я глупо потянулся к зверю.

Прямо перед моими глазами в пустом пространстве натянулась тонкая, вибрирующая нить. На том конце замерло живое существо, и я кожей почувствовал, как оно уставилось на меня с недоумением в глазах.

Всю свою жизнь я угадывал зверей снаружи - по положению ушей, по напряжению крупа. Сейчас же я оказался внутри и не угадывал, а абсолютно точно знал. Сквозь оторопь, животный ужас перед надвигающейся стаей, внутри меня начала подниматься горячая волна давно забытого азарта, того самого, ради которого я когда-то пошёл в кинологи.

«Я, бракованный, пустой… я могу это?» — слова сами собой проступили в моем сознании. Это не мои мысли, а жалкие остатки чужой воли, которая так или иначе пока воздействует на меня, пока я полностью не смогу контролировать это тело.

И на резком контрасте с крысиным голодом в сознание снова вплыло видение, теперь уже обретшее чёткую форму. Тесная каморка, промёрзшая стена. На тощей подстилке лежит бледная девочка. Её колотит лихорадка, лоб покрыт крупной испариной, но она находит меня мутным взглядом и слабо, через силу, улыбается.

«Осторожнее там, братик. Смотри, чтобы тебя снова не побили».

В её тихом голосе не было жалости к себе, а только бескорыстная забота. Моё тело отозвалось на эти слова тупой болью в груди и отчаянно кричало, что ее нужно беречь, ведь она последнее, что у тебя осталось.

Немного покопался в памяти прежнего Корма, но там не было ни единого намёка на этот дар. По всей видимости, я самостоятельно притащил это в новый мир, словно какой-то вирус или болезнь.

Видение наконец-то растаяло во мраке склада. Осталась только натянутая, звенящая нить связи с какой-то крысой и сотни голодных глаз вокруг.

ГЛАВА 2.

Нить к той крысе всё ещё держалась где-то на самом краю сознания, и пока она держалась, всё остальное во мне будто бы притихло. Голод, ноющие рёбра, холодная сырость стены под лопатками никуда не делись, но звучали теперь глуше. Зато крысу я чувствовал так ясно, как не чувствовал за всю жизнь ни одну собаку.

А через неё доставал и остальных. Не каждую, конечно, а всю их возню разом, и в ней что-то разладилось.

Кольцо у моего угла перестало сжиматься. Твари, что минуту назад наглели с каждым шагом, вдруг замерли на балках и на полу. Моя это работа или просто повезло, я понять не мог, но передышкой воспользовался сразу же.

Из центра склада долетел грохот, лязг железа и злая ругань. Сэлу вдруг стало не до меня, ведь он метался в круге своего света, дёргал верёвки капканов, перетаскивал клетки с приманкой, а его облезлая собачонка хрипло лаяла и тыкалась мордой в щели между ящиками.

Я смотрел на мастера и видел, что дело у него встало намертво. Капканы пустые, приманка не тронута, а крыс наверху почти не осталось. Пока он гремел железом в центре, вся масса утекла туда, куда ему рукой не достать. Вот тебе и матёрый крысолов.

— Ушли, гады, черт их дери! В подвалы ушли, — Сэл со злостью пнул ближний капкан, и тот отлетел к ящику. — Туда ни дым не лезет, ни собака. Сидят теперь в воде и ждут.

Он выпрямился, отёр потный лоб тыльной стороной ладони и нашёл меня взглядом. На лице мелькнуло что-то злое и довольное разом, будто он давно искал повод и наконец-то его выкопал.

— А ты чего расселся, герой? — крысолов сплюнул и поднял с пола штатив с фонарём. — Тебе аванс плачен, тебе и спину гнуть. Я своё отработал, как уговаривались, а в подвал к ним за такие деньги не полезу, дураков нет.

Я промолчал, ведь говорить было нечего. За эту ночь уже усвоил про здешний народ одну простую вещь - без силы за спиной тут слова ничего не значат, а силы у меня сейчас не было ни на грош.

— Чего молчишь-то? — Сэл закинул на плечо моток верёвки и двинулся к воротам, обходя меня по широкой дуге. — Думаешь, я тебе ремесло своё задаром покажу? Не-е, малец, тут каждый сам за себя. Ты Молду чистый склад обещал, ты и крутись, а я домой хочу прийти живым.

Он подёргал засов изнутри, убедился, что я не выскочу следом, и заколотил кулаком в створку.

— Открывай! Закончил я!

Засов снаружи отошёл с тяжёлым скрежетом. В щель ворот плеснуло серой предрассветной мутью и сырым воздухом с залива. Сэл протиснулся в проём, и собачонка шмыгнула за ним, прижав хвост, ни разу не оглянувшись на ту темноту, из которой её только что выволокли. Умная псина, чего уж там.

— Бывай, пацан. Теперь ты тут хозяин.

Створка сошлась, засов лёг на место с глухим стуком. Я остался сидеть, где сидел, и слушал, как затихают снаружи шаги. Потом и они пропали, а склад заполнила своя тишина, в которой откуда-то снизу, из-под досок, поднимался ровный шорох тысяч мелких лап.

Мысль про побег пришла первой и сразу же отпала. Бежать мне некуда. Чужой город, ни единого знакомого двора, а за воротами безымянный пустой, которого приберёт первый же патруль. Да и не в этом дело, а в том, что где-то там, в сырой каморке под мёрзлой стеной, горела в жару и ждала меня девчонка. Сбегу сейчас, и сбегу я не от Молда, а от неё.

— Ладно, будем работать, — сказал я вполголоса, больше чтобы услышать живой голос в этой дыре.

От собственного голоса и впрямь стало чуть проще. Никто меня тут больше не держал, никто не стоял за плечом. Впервые за всю ночь я мог пробовать в открытую поиграться со своим даром.

Прикрыл глаза и потянул за нить. Она почти оборвалась, пока я возился с Сэлом, но крыса всё ещё сидела на том конце. Я подтянул её к себе осторожно, как подзывают пугливого пса, готового сорваться в кусты. Сначала была тишина, потом нить натянулась и крыса откликнулась, после чего развернулась ко мне всем тельцем.

В висках сразу заломило. Что-то внутри меня напряглось и потащило силу в зверя, и тащило с таким трудом, словно я волок мокрый мешок песка вверх по лестнице. Перед глазами поплыли тёмные пятна, к горлу подкатило, а по верхней губе сползло тёплое. Я мазнул ладонью и глянул. В сером полумраке кровь казалась почти чёрной.

— Ну вот, и тут даром ничего, — пробормотал я.

Пускай и сложно мне это далось, но крыса теперь моя. Она выбралась из-за гнилого ящика и села в полушаге от сапога - маленькая, серая, с рваным правым ухом. Через нить я чувствовал её не снаружи, а изнутри, и от этого по спине бежал непонятный холодок. Двадцать лет я читал зверя по ушам и хвосту, по тому, как он переступает с лапы на лапу, и всё это было угадыванием, а теперь я знал с абсолютной точностью!

И ещё через неё, как через приоткрытую дверь, до меня дотягивалось то, что творилось внизу.

Я повёл вниманием по полу, к чёрным провалам люков в дальнем углу. Оттуда тянуло холодом и подвальной гнилью, и то, что я там нащупал, осадило меня на месте.

Их было не сто и не двести. Подо мной, в затопленных подвалах, ворочалась плотная живая масса, тысячи тел, сбитых в один тяжёлый ком. 

Я провёл по нему вниманием, как ведут ладонью по шерсти, и понял, что у всей возни есть исток. Где-то в самой середине сидел один старый крыс и пока крысы слушали его, никакой Сэл со своими капканами был им не указ.

Я ещё толком этого не переварил, когда от дальних ящиков что-то метнулось. Одна тварь, за ней вторая, и обе кинулись по полу прямо на меня.

Едва успел вскинуть руку. Первая вцепилась в рукав, я сбросил её на пол, а вторую достал наотмашь фонарём, и она с визгом отлетела к стене. В горле колотилось, ладонь жгло от укуса сквозь ткань, но за всей этой вознёй до меня дошло, что они не сами это делают - их на меня натравила та, что сидит в середине.

— Ах ты ж, — выдохнул я, тряся прокушенной рукой.

И всё встало на места. Ночью кольцо сбилось не само собой. Я ведь выдернул тогда одну тварь из общего строя, перехватил из-под чужой власти, и в их слаженном голоде открылась дырка.

Грубой силой эту тысячу мне не взять, на одну нить и то уходит вся кровь из носа. Вот только у любой стаи есть слабое место. Не надо подчинять всю чёрную реку - надо добраться до того одного, кто держит её в кулаке.

Кольцо тем временем снова стягивалось. Из подвалов лезли новые твари, текли по балкам и по полу, осмелевшие. Броски шли всё чаще, я отмахивался фонарём, бил, стряхивал их с себя, а сил оставалось всё меньше. Спина вжалась в стену, ноги дрожали, и на один тяжёлый миг мне показалось, что всё зря и сейчас они навалятся скопом, после чего я лягу тут, в углу.

И тогда сквозь усталость в груди появилось какое-то странное чувство. Тесная каморка, мёрзлая стена, тощая подстилка, и на ней бледная девочка в жару. Она находит меня мутным взглядом и улыбается через силу, тихо и заботливо, будто это не она горит, а меня побили и надо пожалеть. Лягу здесь, и она останется одна. 

Я стиснул зубы и оттолкнулся от стены. Та крыса под полом всё дёргала свою стаю за ниточки, а мне надо было встать.

Махать фонарём до рассвета смысла не было. Оставался один путь, дурной и единственно верный - лезть вниз, в воду и темноту, прямо туда, где сидит вожак, и дойти до него прежде, чем закусают по дороге. Я подобрал крысу с пола и сунул за пазуху, к теплу, и она затихла там, прижавшись к рёбрам, потом поднял фонарь повыше и шагнул к чёрному провалу люка.

Внизу, в самой середине каши, вожак уже начал медленно поворачиваться в мою сторону. Похоже, меня там уже ждали.

Люк оказался не люком вовсе, а просто проломом в досках, куда давно стащили какой-то хлам да так и бросили. Я отодвинул ногой трухлявый ящик, и снизу пахнуло сыростью и гнилым деревом. Внизу плескалась вода, чёрная и невидимая, а поверх плеска шёл всё тот же ровный шорох, от которого по коже бежали мурашки.

Лезть туда было дурной затеей, я это понимал, но наверху меня заели бы рано или поздно, а внизу был хотя бы шанс добраться до того, кто всем заправляет.

Я достал Серого из-за пазухи и посадил на край пролома. Он замер, повёл рваным ухом, и через нить я почувствовал, как он ловит запахи и звуки куда тоньше меня. Вот и пускай идёт первым, ибо сам бы я в этой темноте и шагу не сделал, не сломав ногу, а он знал тут каждую щель.

— Давай, малой, веди, — шепнул я, и крыса юркнула вниз.

Спускался я тяжело. Фонарь пришлось сунуть за пояс, потому что обе руки ложились на склизкие балки. Доски под ногами проседали, после каждого моего шага с них срывались крупные капли маслянистой воды и разбивались о толщу воды внизу.

Темнота тут стояла плотная, как кисель, отчего даже фонарь выхватывал из неё только пятно мокрых досок да чёрную воду с радужными разводами, а дальше всё тонуло в шорохе и движении.

И вот тут я их увидел по-настоящему.

Крысы облепили трубы и остатки стеллажей, сидели на сухих островках хлама, копошились в самой воде. Стены подвала шевелились, будто живые, сплошной серой коркой, и эта корка дышала. Тысячи мелких злых точек смотрели на меня через нить, и над всеми ними висела тяжёлая чужая воля, та самая, что держала их вместе.

Я сделал шаг и почувствовал, как ледяная вода дошла до колена, отчего каждый шаг приходилось проделывать с усилием.

Самое интересное, что крысы ждали, пока я зайду поглубже.

Понял это за миг до того, как всё началось. Чужая воля наверху коротко дёрнулась, и вся серая корка разом сорвалась со стен.

Они хлынули на меня со всех сторон.

Теперь он бросил всё, а не как наверху, когда прощупывал меня. Волна тварей покатилась по воде и балкам, посыпалась с сухих островков прямо на меня, и я едва успел выдернуть фонарь из-за пояса.

Первые вцепились в сапоги и штаны, я стряхивал их, бил, отшвыривал, а на их место лезли новые, карабкались по ногам вверх, цепляясь когтями за ткань. Одна добралась до пояса, я смахнул её фонарём, и тяжёлая медь хрустнула о чужие кости.

— А ну пошли! Пошли! — орал я, сам себя не слыша.

Толку от крика не было никакого - их вообще ничего не пугало, потому что страх у них был выключен той волей, что сидела на островке.

Я махал фонарём, бил наотмашь, расшвыривал их по чёрной воде, а они лезли и лезли, и не было им конца.

Одна прыгнула с балки мне на плечо и вцепилась в воротник, я сорвал её вместе с куском ткани. Другая повисла на рукаве, прокусила насквозь, отчего по предплечью потекла горячая кровь. Я стиснул зубы и приложил её о столб, но не успел толком опомниться, как тут же новые впились в голенище.

К моему удивлению, Серый дрался рядом. Он юрко кидался на тех, что лезли мне на спину, сбрасывал их в воду, прокусывал глотки, визжал и снова кидался. Через нить я чувствовал его ярость, и эта ниточка живого тепла среди чёрной массы держала меня на ногах не хуже фонаря.

Я пробивался к островку, ведь иного выбора не было. Крыс вокруг настолько много, что в какой-то момент мне показалось, что даже сама вода уже кипит!

Я брёл сквозь неё, будто продирался сквозь живое болото и стряхивал с себя тварей, при этом чувствовал, как их зубы рвут мне штанины и рукав. Каждый укус отдавался горячим уколом, их становилось всё больше, ноги сделались чужими и тяжёлыми, и я уже не столько шёл, сколько продирался, волоча их на себе.

А потом я оступился.

Нога ушла в какую-то яму под водой, я качнулся, взмахнул рукой, и фонарь вылетел из пальцев, плюхнулся в чёрную воду и погас. Темнота упала разом, и я рухнул следом по грудь в ледяную воду среди тысячи тел.

Вот тут я и понял, что значит тонуть.

Они навалились сверху мгновенно, всей массой, едва почуяли, что добыча упала. Облепили плечи и спину, полезли к лицу, цеплялись за волосы и уши, тянули за воротник вниз. Я хлебнул вонючей воды, забил руками, пытаясь подняться, но их вес тащил меня на дно, и они грызли везде, куда могли вцепиться. В темноте я уже ничего не видел, только чувствовал их, живой шевелящийся ужас, который хотел меня сожрать.

И где-то на самом краю, под этим весом, под чёрной водой, мелькнула довольно странная мысль, мол, вот так оно и бывает. В этом мире подобные Корму так и погибают - тихо, в темноте, и никто даже не вспомнит.

Мрачное чувство не успело затопить меня с ног до головы, ведь следом на её место поднялось нечто другое. Девчонка в каморке. Мутный взгляд, улыбка через силу. Она все еще ждет Корма и надеется, что тот вернется в добром здравии.

Я взревел и рванулся вверх.

Не знаю, откуда взялись силы. Я вскинулся из воды, стряхивая с себя тварей, бил кулаками и локтями, расшвыривал их, отдирал от лица и шеи. Серый визжал где-то рядом, кидался на тех, что лезли к глазам. Я нашарил ногами дно, упёрся и попёр вперёд, прямо на островок, не разбирая дороги, ломясь сквозь них грудью и плечами. Они сыпались с меня, цеплялись снова, а я шёл, и эти последние несколько шагов дались мне тяжелее всего остального.

Кое-как вывалился на островок - на кучу слежавшегося тряпья, поднявшуюся над водой. Упал на колени, хватая ртом воздух, мокрый, искусанный, в крови, а прямо передо мной, в полушаге, сидел он.

Старый крысиный вожак. Вдвое крупнее любой твари наверху, с серой свалявшейся шерстью и перебитым хвостом. Один глаз затянуло бельмом, второй смотрел на меня прямо, без всякого страха. Вокруг него плотным кольцом сидела свита, причем они не нападали, а ждали отсечки. Сам вожак смотрел и не торопился - знал, что податься мне некуда.

Я поднялся на колени и встретил его взгляд. Двадцать лет учили меня одному, и это правило не подводило ни разу. Не отводи глаза первым, если перед тобой вожак, который проверяет тебя на крепкость.

Не стал долго мусолить и потянулся к нему даром. Хотел перехватить, подмять, развернуть к себе, как разворачивал Серого, но все пошло совершенно не так - я будто врезался лбом в стену.

Чужая воля отшвырнула меня так, что я качнулся назад и едва не сел в воду. В голове полыхнуло белым, из носа снова потекло, в этот раз куда сильнее. Старый гад был мне не по зубам.

Свита почуяла мою слабость и подалась вперёд.

— Стой, стой, — выдохнул я хрипло, мотая головой, чтобы разогнать муть.

Я ударил даром снова, уже зло, в лоб, со всей дури. И опять отлетел, теперь по-настоящему, осев спиной в мокрое тряпьё, хватая ртом воздух. Нет, дерьмо какое-то! Так его точно не взять. Хоть лоб расшиби, хоть всю кровь из себя выпусти, грубой силой эту стену не пробить. Я слишком слаб, а он слишком стар и слишком крепко сидит в головах других крыс.

Нужно попробовать как-то по-другому, не давить…

Странная это штука, но именно так я когда-то поднимал самых сломанных собак, кого хозяева уже списали и привезли усыплять. На таких нельзя давить, от этого они только сильнее закрываются. К подобным надо подходить тихо, без рывков, и ждать, пока зверь сам не решит, что ты не враг.

Я не стал ломиться в его волю, просто потянулся к ней мягко и держался. Даже когда он давил на меня в попытках сбросить обратно в воду, я все равно держался и не отступал ни на шаг.

Боль в висках стала ровной, кровь капала с подбородка в чёрную воду, а я всё держал. Он толкнул сильнее, и я качнулся, но устоял. Он толкал снова и снова, и каждый его толчок выходил чуть слабее прежнего, потому что он привык, что от него либо бегут, либо лезут в драку, а я не делал ни того, ни другого.

Не знаю, сколько это длилось. В какой-то миг я перестал чувствовать ноги в ледяной воде, перестал слышать шорох свиты, остался только он, старый и упрямый, и я, такой же упрямый. А потом его воля дрогнула. Она устала сопротивляться тому, кто не отвечает ударом на удар, и на один короткий миг приоткрылась.

Этого хватило, чтобы я вошёл в эту щель и взял его.

Старый гад обмяк на своём островке, его здоровый глаз помутнел, и через нить, толстую и тяжёлую, я наконец почувствовал то, что чувствовал он. Вся тысяча голов разом качнулась в мою сторону, потому что качнулся тот, кого они слушали.

Я выдохнул, вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони и поднялся на ноги, держась за гнилой столб.

— Ну всё. Уходим отсюда. Все.

Удивительно, но они мгновенно исполнили мою команду и пошли прочь.

Сначала дрогнула свита вокруг вожака, потом следующие за ней, и так дальше, кольцо за кольцом, пока вся чёрная масса не сдвинулась с места.

Крысы потекли с труб и стеллажей в воду, поплыли, побежали мимо меня, не трогая больше, к дальнему краю подвала, где чёрная вода уходила под стену, в сторону залива.

Я не стал их травить и не стал добивать. В этом нет никакого смысла.

Старого вожака отпустил последним, и он сполз со своего тряпья в воду и уплыл вслед за остальными, унося с собой ту волю, что держала их тут годами.

Когда последняя крыса скрылась под стеной, подвал неожиданно затих. Я выловил из воды фонарь, который уже отжил свое, и постоял ещё немного. На самом деле, я не до конца верю, что всё кончилось, но мусолить это не стал и начал подниматься обратно. Ноги не держали, в голове стоял гул, тело саднило от десятков укусов, а нить я отпустил, потому что больше не было сил её держать.

Наверху уже серело, ибо я заметил, как сквозь щели в потолке сочился мутный рассветный свет.

Я опустился прямо на доски у пролома, после чего привалился спиной к ящику и какое-то время просто сидел. Сюда едва ли доносился отчаянный крик чаек, которые летали над пирсом, что расположен недалеко от склада. Этот звук такой убаюкивающий и живой, что мои глаза начали предательски слипаться.

— Твою-то мать, я и правда вычистил этот треклятый склад, — пробормотал сам себе и удивился тому, как улыбка расползлась по моему лицу.

…

Молд пришёл, когда совсем рассвело.

Засов снаружи лязгнул, створка отъехала, и в проёме встал узкий силуэт в длинном плаще. За его спиной маячили двое вчерашних бугаев, которые так и рвались намять мне бока.

 Молд шагнул внутрь, прошёлся взглядом по пустому складу, потом по мне, мокрому, в крови и в драных тряпках.

— Чисто, — сказал он.

— Чисто, — подтвердил я, не вставая. Сил подниматься ему навстречу не было, да и не особо-то и хотелось.

Он постоял ещё, оглядел меня с ног до головы, и на какой-то миг в его глазах мелькнуло что-то вроде интереса, но тут же погасло. Молд сунул руку за пазуху и бросил мне под ноги несколько медных монет. Они звякнули о доски и раскатились в разные стороны.

— Уговор был на чистый склад. Вот тебе за работу.

Я собрал монеты и даже не удосужился пересчитать, ведь по весу и так ясно, что это сущие гроши. Хоть так, на большее я в любом случае и не рассчитывал.

— И вот ещё что, — Молд уже повернулся уходить, но задержался в дверях, не глядя на меня. — Ты теперь знаешь, что я плачу за работу. Но ты тот, кто пытался меня надуть. Я этого не забыл. Сунешься ещё раз обмануть, и я не ноги тебе сломаю, а обе руки, чтобы больше ничего не делал.

Створка сошлась, и я снова остался один.

Выбрался наружу не сразу. Посидел, собрался с силами, потом встал и побрёл к воротам, которые на этот раз никто не запер. Утро было серое и холодное, над заливом висел туман, по пирсу уже тащились первые грузчики, и никому из них не было до меня дела.

Внезапно за пазухой что-то завозилось.

Я остановился и осторожно вытащил его на ладонь. Твою-то мать, да это ж та самая крыса, с рваным правым ухом! Как такое возможно? Я ведь отпустил всех, и его тоже, ослабил нить, когда уводил стаю к воде. Он мог уйти со всеми под стену, в залив, на волю, а он вернулся, забрался обратно за пазуху и сидел там всё это время, пока я разбирался с Молдом.

Он повёл рваным ухом и посмотрел на меня снизу вверх своими черными бусинами.

— Чего не ушёл, дурёха? — пробормотал я, и горло отчего-то сдавило.

— Серый, значит, — сказал я, проведя пальцем по его мокрой спинке. — Так и будешь, Серый.

Он не возражал. Снова забрался за пазуху, к теплу, поближе к рёбрам, и затих там.

Я постоял ещё немного на холодном ветру, глядя, как над заливом ползёт туман. Деньги в кулаке были, склад я вычистил, живым выбрался. Сделал то, что никакой матёрый мастер не осилил. Однако идти мне с этой победой было некуда, ведь дороги домой не знал - память Корма молчала, как заправский партизан.