"Ужин"

За широкими рядами столов расселись юные пионеры. Мальчики и девочки в белых рубашках, с шеями, повязанными красными галстуками и лицами, полными трепещущего предвкушения. Горн торжественно объявил ужин.

— Спасибо нашим поварам за то, что вкусно варят нам! — грянул звонкий рой голосов.

За окнами собрались сумерки. Молчаливые вожатые встали по углам, не приближаясь к своему столу. Они были бледны и серьёзны. Дети же радовались. Как не радоваться, когда на ужин котлеты с макаронами! По ГОСТу, как положено.

Хлебная мякоть котлет рассыпалась на зубах, мягко падая в урчащие животы пионеров. Нежные внутри, но с крепкой панировкой снаружи — такими должны быть котлеты, таким должен быть советский человек. По красной подливе заелозили куски ржаного хлеба и отправились туда же — в голодные желудки детей. Макароны, чуть слипшиеся, бледные, липли к зубам, зато вместе с котлетой, подливой и хлебом навсегда въедались в память, как лучшее блюдо детства. “Летний” салат с хрустом исчезал вприкуску к макаронам. Запах обеденного бигуса ещё витал под потолком. Со стен на пионеров смотрели старшие братья — комсомольцы. Их лица на плакатах были гордыми, но нежными.

Последний оранжевый блик солнца лязгнул десятками брошенных ложек. Дети прикончили ужин и нестройно зашумели.

— “Сонник" требуют, — шепнул старший вожатый своему товарищу. Тот удручённо повесил голову. Остальные пятеро вжались в свои углы, с тревогой глядя на гомонящих детей.

— Но ещё рано..., — попытался возразить его товарищ.

— Тс! — осадил старший. — Значит сегодня так.

Парни коротко махнули остальным, и те, медленно, обходя по дуге столы, встретились у входа столовой. Пионеры притихли, заинтересованно крутили светлыми головушками, бросая взгляды на компанию у дверей.

— Может пронесёт? — спросила напуганная, миниатюрная девушка, совсем ещё молодая для работы вожатой. Её губы побледнели и мелко дрожали.

— А что ты им сейчас, кефир предложишь? — грубо парировал тот, что выглядел самым смелым. Руки, которые могли выдать его ужас, он прятал, сцепив за спиной.

— Сейчас повариху позовут, — поёжился старший. — Давайте начинать.

— Камень, ножницы, бумага. Цу-е-фа, — зашептали вожатые. Пионеры радостно взвыли, каждый до последнего повернули к ним жадные лица.

— Камень, ножницы, бумага. Цу-е-фа.

— Камень, ножницы, бумага. Цу-е-фа.

— Нет! — воскликнула молодая вожатая. Её товарищи стыдливо спрятали глаза.

— Не нужно! — галстук сорвался с шеи и улетел на пол. — Пожалуйста! — крикнула громче, и больше ничего не было слышно. Всё поглотил радостный гомон детей.

Группа вожатых выскользнула в распахнувшиеся двери столовой, все сели прямо на землю. Старший прижался спиной к стене, прислушиваясь к тому, что происходит внутри.

— Вкусно им, гады, — прошептал тот, что казался самым смелым, и вдруг заплакал. Остальные промолчали.

В пионерском лагере "Орлёнок" стало совсем темно. Память об ароматах киселя, хлеба, котлет с макаронами ещё витала между корпусами, заставляя желудки съёживаться от тяжкого чувства голода. Вожатые брели к своему корпусу мимо проломов забора, покрытых ржой качелей и выцветших добела плакатов, на которых даже лозунгов уже не было видно.

— Съели всё в тарелках пусто. Это было очень вкусно! — грянул хор голосов из-за спины. Старший вожатый остановился и ожесточённо сплюнул на землю.