Как птицы

Быть внизу до боли обидно. Ещё и эти птицы. Крупные белоснежные бакланы. Юркие сероватые чайки. Черноголовые речные крачки. Насмешливые пернатые, что ловко выхватывают мелкую рыбёшку из ребристости волн.

Она хочет чувствовать город, как они — с ветром в крыльях, с высоты полёта, под каплями, что не отяжеляют тело, как тяжелеет её пальто, напитанное дождём.

Птицы насмешливы. Люди безразличны. Как серые картонки с нарисованными лицами. Спешат куда-то на своих двоих, и не помышляют, что можно лететь. Но можно ведь лететь?

Ей завидно до боли в сердце, и от обиды она шугает чайку, что сидит на гранитном парапете у моста. Та вспархивает с безразличным видом, перелетает немного в сторону.

Грохочет по рельсам трамвай, мост впитывает вибрацию. Зубья соединений еле слышно скрипят, а потом всё затихает. Она сходит с моста и ступает по мостовой. Слева разливается угрюмая река. И белые пятна птиц мелькают в воздухе, как неупокоённые души города.

Маленькая прогулочная яхта разрубает чёрную воду. Сквозь густую морось не разглядишь, катается ли там кто-то сейчас. На верхней палубе пусто — только пледы набрякшими плевками лежат на деревянных скамейках.

Меланхолия. Это похоже на свет, которого не можешь достать. На дар, до которого не дотянуться. Это похоже на то, что у тебя нет важных органов, будто ты исполняешь функции своего тела не полностью, и тело может меньше, чем требует душа.

Мир обычен, до скуки обычен. С обычными трудностями маленькими и большими. От посеянных где-то часов до угрозы ядерной зимы.

Если долго идти вперёд, минуя мосты и переходы, можно выйти к морю. Так говорят. Она вспоминает разочарование, когда впервые, вдохновлённая и полная энтузиазма, вышла к «морю». Тина, цветные пятна на воде, мусор. И совсем не пахнет солью.

Иногда на берег по весне выносит труп. Раздутый и синюшный, с брюшиной, лопающейся от скоплений газа. Обглоданный рыбёшками, которых ловят впоследствии чайки.

Значит ли это, что чайки — людоеды? Эта мысль не даёт ей покоя, она вдруг осознаёт — стать птицей, значит принять всю неприглядную правду птичьей жизни.

Она слышит звук волн, порыв ветра развевает волосы, на мгновение выходит солнце, и она стягивает с себя надоевшее пальто.

Безымянный город. Капризный холерик. Седой, трёхсотлетний чахоточный старик, с размозжёнными подагрой суставами. Он стонет, он наблюдает, он тянет души из людей, делая их картонными подобиями жизни.

Его голос — завывания ветра, протяжные крики чаек, стоны опор мостов, автомобильный рёв. Его тело — болото. Под ним топи и сам он — топь, что тянет жилы из всего живого. Он курит трубы заводов, лакает ярко-алые закаты, как молодое вино, закусывает редкими звёздами.

Многоликий. Когда бессмертие строится на костях, когда улицы разрывает кровь революций, мечты становятся туманом. Старик не бывает молчалив.

Он — крыши домов и купола храмов, арки мостов и сваи колонн; он — крупная цветная брусчатка, как конфетти, разбросанная под ногами. Старик живёт в вечном ожидании: без сна, без тревоги, без суеты. Он уже слишком многое видел.

Одинокий волк, взращённый широкоплечим «голландцем», что взял в руки орудие и слепил его твердь по собственному подобию. Отец в каждом камне, в каждой песчинке, в цокоте лошадиных копыт, в каждом окне за тонкими шторами. Дух Отца слепился с творением, и остался в нём навсегда.

Слишком пасмурный, тягостный, недружелюбный — так говорят про него. Но жизнь, построенная на костях, не может быть разгульной без капли горечи в каждой чашке хмельного мёда.

Тело чайки лежит на тротуаре. Картонные люди проходят мимо, даже не замечая странной девушки, стоящей над мёртвой птицей. Сёстры протяжно кричат в небе, как поминальный хор.

Она берёт тельце в руки, белая головка безвольно свисает, клюв приоткрыт, и она чувствует скорбь по утерянной жизни, утерянной мечте. Она заворачивает чайку в своё пальто.

Без пальто рукам свободнее, но груз птичьего трупика давит на сердце. Каменный спуск — ступенька за ступенькой, к воде, что столетиями подтачивала мрамор.

Слеза дождя ползёт по щеке с намокшей чёлки. Последний путь. Существует ли птичий рай, и, если он есть, отличается ли от человеческого?

Трупик белым корабликом бьётся о каменные уступы, покрытые скользким илом. Волны делают своё дело — медленно относят его всё дальше и дальше. Кажется, мёртвая птица машет крылом, зовёт за собой.

Безымянный город воет порывом внезапно зловонного ветра. Она не может оторваться, встать и уйти. Она смотрит старику прямо в глаза и произносит одними губами:

— Я тебя люблю, но я тебя не боюсь.

Он хрипло усмехается ей в лицо, протягивая руки проводов к груди, чтобы забрать душу.

— Бери, шепчет она. Бери, что хочешь. Я твоя.

Старик немного хмурится, в гомоне обезумевших улиц слышен вопрос:

— Чего ты ждёшь? Чего ты жаждешь?

— В тебе, с тобой, над тобой мечтаю раскинуть крылья и лететь над крышами. Стать твоим голосом. Стать твоим смехом и болью. Жажду стать частью тебя.

Он долго думает, так долго, что морось становится ливнем. А она ждёт, терпеливо, невзирая на холод и воду.

Мимо проходят люди. Кто-то оглядывается на девушку без пальто, насквозь промокшую, стоящую на пирсе. Но никто не подходит и забывает о ней минуту спустя.

— Ладно, — шипят водосточные трубы.

— Хорошо, — плещет о мрамор волна.

— Я согласен, — пыхтит трамваем старик, протягивая ей руку.

Она медлит, не веря, что может принять этот дар. Она на границе мечты и прошлой жизни, что кажется теперь ещё более пустой.

Она чувствует любовь. Ледяную любовь, какая возможна, только если тебе триста с чем-то лет.

Руки вдруг становятся лёгкими, а ноги сжимаются в крючковатые лапы. Телу тепло в измазанных жиром перьях. Глаз смотрит остро. Она делает первый взмах.

Выше, выше, в поток, раскинув крылья. В воздушный протуберанец, камнем к воде и снова ввысь. Маленькое птичье сердце раскачивает бурлящую кровь. И стон голосом старика возносится над поверхностью воды.

Она летит над рекой, над чёрной водой, над городом, пахнущем трупами и тиной.

— Летите, если можете! Если не можете, мечтайте о полёте!

Люди не слышат.

Люди не птицы.

Но люди могут летать.

Выражаю огромную благодарность журналу MagicLib, который опубликовал этот очерк и мой другой рассказ в своём весеннем номере.