Роман «Полдень-джаз» — отрывок

В Одессе, как и в любом крупном портовом городе СССР, существовала своя негласная система добычи западной музыки. Моряки, возвращавшиеся из загранрейсов, привозили в чемоданах не только джинсы и жвачку, но и виниловые пластинки — «Битлз», «Роллинг Стоунз», Стиви Уандера, Джеймса Брауна. Оригиналы попадали к фарцовщикам на толкучках, а оттуда — к тем, у кого была аппаратура для перезаписи. Те тиражировали музыку на бобины и кассеты, которые снова уходили на продажу или расходились среди своих за мелкую плату. 

Официально всего этого не существовало. Фирма «Мелодия» исправно выпускала классику, народные песни и одобренную партией эстраду, а всё остальное жило в тени — на кухнях, квартирниках, за плотно закрытыми дверями. Звукорежиссёр Саша был одним из таких теневых звеньев. По слухам, он подрабатывал тем, что по ночам, запершись в своей каморке на третьем этаже Филармонии, тиражировал всё, что попадало к нему напрямую от моряков.

Слухи оказались не беспочвенными. Спустя пару дней после того, как Нина обратилась к нему, он принёс ей целых две бобины с записями песен Стиви Уандера, разбавив их творчеством Рэя Чарльза, Эла Джерро и Куинси Джонса. Подборка привела Лёшу в такой восторг, что обращаться к Саше Нина стала регулярно.

— Ну как там твой меломан поживает? «ХТК» уже одолел? — шутил он, вручая Нине очередную порцию музыкальных новинок из-за «бугра».

Но с классической программой всё было куда сложнее.

Уж как Лёша любил своё пианино и мог часами просидеть за инструментом по собственной инициативе — заставить его тренировать гаммы и арпеджио, а не подбирать на слух то, что он услышал, было сущим кошмаром. Кричать на сына у Нины не получалось, поднимать руку — тем более. Оставался лишь один способ — договариваться.

— Лёлик, сынок, давай так: тридцать минут разбираешь домашнее задание, потом десять минут — твой концерт, играй что хочешь. И так три раза. Но если полтора часа подряд будешь играть только то, что задала Виктория Дмитриевна — я разрешу тебе целый час подбирать и импровизировать. Идёт?

Иногда срабатывал этот способ, иногда — другой. Нине постоянно приходилось что-то выдумывать, чтобы всё-таки заставить сына учиться по классической программе. Именно с её подачи Лёша стал переигрывать классику так, чтобы она звучала то в стиле джаз, то с восточными нотками, то вовсе на свой лад. Такие нехитрые упражнения хоть как-то его увлекали и помогали находить в скучных, монотонных занятиях музыкой новый смысл. Играть только то, что написано в нотах, ему было невероятно скучно. 

Нину это удивляло. Конечно, она понимала, что в её сыне течёт кубинская кровь, но больше всего её поражало другое — он же никогда там не был. Единственного кубинца в своей жизни он видел один раз, мальчишкой, и то не больше часа. Откуда тогда это всё? Как оно в нём живёт, если никто этому не учил, никто не показывал? Она сама была музыкантом и прекрасно понимала: тому, что Лёша вытворял за инструментом, когда его никто не контролировал, научить невозможно. Это либо есть, либо нет.

Тема Кубы продолжала занимать Лёшу. Правда, став старше, он уже не хвастался направо и налево своим происхождением — наученный драками, понял, что это и так лишний повод для насмешек. Но Кубинский флаг, подаренный Мигелем, по-прежнему висел в его комнате над кроватью.

Когда Лёша впервые повесил его на стену, Алексей Иванович остановился в дверях, долго смотрел, стиснув челюсти, но не сказал ни слова. С тех пор он проходил мимо флага, как мимо пустого места — не замечая, не комментируя, словно его там не было. А Лёша воспринимал это молчание как негласное разрешение — и не собирался отступаться.

Примерно так же Алексей Иванович относился и к музыке. Когда по вечерам из комнаты внука доносилось пианино, он не вмешивался — молча закрывал дверь к себе и включал телевизор погромче. Пока Лёша учился, не хулиганил и делал успехи в спорте, можно было терпеть. Но у этого терпения был свой предел, и дед об этом не забывал.

Когда к музыке добавился спорт, Нина очень переживала, что Лёша не справится. Хоккей казался ей слишком грубой, жёсткой средой, в которой легко потерять то, что в Лёше было самым ценным — его чувствительность, музыкальность и тягу к творчеству. 

— Лёлик, тебе нравится хоккей? У тебя получается? Тебя там не обижают? Умоляю, береги пальцы!

Первый год дался ему непросто. Маленький, худенький, смуглый — он постоянно отставал, болтался в хвосте и не поспевал за остальными. Над ним посмеивались, нарочно задевали на льду, старались сбить с ног. А он молча вставал — и начинал сначала. Снова и снова. Со временем именно этим Лёша и взял — характером. Не силой.

Заниматься хоккеем ему нравилось. Семён Петрович был тренером жёстким, но справедливым. Он приметил Лёшу сразу — с того самого дня, как мальчишка, несмотря на насмешки, упрямо вставал и продолжал. День за днём, неделя за неделей он наблюдал, как Лёша медленно, но верно догоняет остальных.

По-настоящему его приняли, когда он стал уверенно стоять на коньках и научился отвечать на подножку подножкой. Учился Лёша быстро, соображал хорошо, но лидером в команде не был. За толпой не шёл, на всё имел собственное мнение. Он вообще занимал в коллективе какое-то своё, обособленное место — и с этим все вынуждены были считаться. Порой он даже казался немного не от мира сего — часто витал в облаках, отключался от происходящего.

— Верба, что задумался?! Опять песни сочиняешь? За шайбой смотри! — кричал тренер, когда ловил его мечтательный взгляд во время игры. 

Алексей Иванович много и тяжело работал. Воспитывать внука времени у него не было, но на тренировки он иногда приходил. Садился неподалёку от тренера и зорко следил за игрой. 

Когда Лёша замечал деда, он мгновенно собирался — мобилизовал в себе всё: и силы, и волю, и умение. Ему хотелось понравиться, заслужить редкую, но весомую похвалу. Дед оставался для него непререкаемым авторитетом и примером для подражания. Но чем старше становился Лёша, тем труднее им было понимать друг друга.

Тем временем сам Алексей Иванович не торопил события. Секция хоккея была выбрана для внука не случайно: помимо того, что «в хоккей играют настоящие мужчины», это ещё и игра не для дураков — со своей стратегией и тактикой. Он был уверен: хоккей закалит парня, покажет ему настоящее мужское дело — и музыка отвалится сама собой. Мальчишкой Лёша рос неглупым, делал успехи в спорте, да и в учёбе не отставал — а значит, рано или поздно сам поймёт, что к чему.

— Лёша, запомни: как в хоккее, так и в любом другом деле, за которое бы ты не взялся, самое главное — работать головой, а не ногами, — говорил он внуку после одной из тренировок. — Не бегай по льду почем зря. У ног есть физический предел, а вот у ума — почти нет. Одними ногами себя не прокормишь.

Не раз Алексей Иванович брал внука с собой в порт. Он работал заместителем главного диспетчера по флоту — должность серьезная, ответственная и непростая. Лёша с восторгом смотрел на огромные корабли и краны, на лоцманские катера и капитанские мостики. С интересом слушал рассказы деда о судах, о работе в порту и о том, как она важна для всей страны. Однажды Алексей Иванович даже провёл его на капитанский мостик огромного зерновоза — Лёша потом неделю рассказывал об этом в школе. 

Деду нравилось видеть этот восторг в глазах внука. Ему казалось: вот оно, нужно просто почаще показывать ему настоящую мужскую работу, весь её масштаб. Разве можно всё это променять на какое-то пианино?

Но стоило ему задать внуку вопрос, кем тот хочет стать, когда вырастет, — ответ всегда был один и крайне разочаровывающим:

 — Музыкантом.