Бесенок Джудо про упырей

Легенда об упыре

Сыщики вновь направились к мельнице. День клонился к вечеру, и косые лучи солнца ложились на покосившиеся стены, придавая старому строению вид почти театральный — будто не простая деревенская мельница, а декорация к какой‑нибудь мрачной мистерии. Баба‑Друцкий шёл неторопливо, вглядываясь в каждую деталь, словно надеялся, что место, уже изученное до последней щербинки, на сей раз раскроет ему ещё одну, прежде ускользнувшую тайну. Гравюров следовал за ним, привычно помечая что‑то в блокноте, но в движениях его сквозила не прежняя уверенность, а скорее напряжённое ожидание — словно он сам не знал, чего ждёт от этого повторного осмотра.

Они обошли двор, вглядываясь в утоптанную землю, где следы уже размыло дождём, потом остановились у дверей мельницы — покосившихся, потемневших от времени, с ржавыми петлями, скрипевшими даже от лёгкого ветра. В этом скрипе было что‑то жалобное, почти человеческое, и Гравюров невольно передёрнул плечами, будто отгоняя неуместную мысль.

К ним подошёл десятник, держа в руках потрёпанную фуражку и теребя её поля, словно в этом движении искал опору для слов. Лицо его было хмурым, а в глазах читалось то особое выражение, какое бывает у людей, привыкших отвечать за порядок и вдруг почувствовавших, что почва уходит у них из‑под ног.

И тут, будто между прочим, но с интонацией, в которой слышалась не праздная прихоть, а холодный расчёт сыщика, Аркадий Семёнович произнёс:

— Михаил Васильевич, а поведайте‑ка нам, какие легенды да небылицы в деревне обсуждают. Особенно те, где речь идёт о чём‑то неестественном, сверхъестественном… я бы даже сказал — мистическом.

Десятник посмотрел на сыщиков с откровенным удивлением — так смотрят на человека, который посреди базарного дня вдруг заведёт речь о полётах на луну или о говорящих камнях. Он помолчал немного, задумавшись, перевёл взгляд с мельницы на тёмную полосу леса за полем, будто ища там подтверждение или опровержение собственных слов, и наконец негромко начал, понизив голос, словно опасаясь, что его могут услышать не только живые:

— Есть такая история… будто в нашей округе обитают упыри. Мертвецы, а ходят, будто живые. Говорят, для существования им приходится пить кровь других людей, а бывает, и животных. Правда, кровь мертвеца им не подходит: по поверьям, от неё они и вовсе загнуться могут. Ещё слышал, что такую тварь можно убить осиновым колом либо обезглавить. Но это всё пересуды, россказни бабьи да стариковские сказки. Надеюсь, вы не всерьёз к этому отнесётесь…

Баба‑Друцкий чуть склонил голову, не торопясь ни подтвердить, ни опровергнуть услышанное, и спокойно пожал плечами:

— В наше время ничего нельзя сбрасывать со счетов, Михаил Васильевич. Даже то, что на первый взгляд кажется бредом. Порой за самой нелепой сказкой прячется крупица правды — или хотя бы отражение того, чего люди по‑настоящему боятся. А страх, как известно, редко рождается на пустом месте.

Гравюров, до того молчавший и только записывавший что‑то в блокнот, невольно покосился на тёмный проём мельницы, будто ожидая, что из него вот‑вот выйдет нечто, подходящее под описание упыря, и поспешно одёрнул себя за эту слабость.

— А давно эти россказни ходят по деревне? — спросил Аркадий Семёнович, не сводя взгляда с десятника, словно хотел прочесть не только слова, но и то, что осталось невысказанным.

— Да почитай, испокон веку, — вздохнул Михаил Васильевич, снова теребя фуражку. — То затихнут, то опять пойдут. Особенно после какой беды. Вот и сейчас… народ шепчется, косится на мельницу. Говорят, место недоброе. Будто и раньше тут пропадали люди, да только никто толком не помнит когда и сколько. А если и помнит кто, так не скажет: боятся беду накликать.

Баба‑Друцкий кивнул, будто услышал именно то, что и ожидал услышать, — не подтверждение сказки, а отголосок давнего, глубоко въевшегося в деревенскую память страха. Такой страх, подобно плесени, годами живёт в тёмных углах и оживает при первой же возможности.

— Спасибо, Михаил Васильевич, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Такие россказни иной раз говорят о местности больше, чем любой межевой план. Они — как старые раны: сами по себе не опасны, но свидетельствуют о том, что когда‑то здесь случилось нечто страшное.

Он снова повернулся к мельнице, вгляделся в её тёмные очертания, в покосившуюся крышу, в тяжёлые балки, будто пытался увидеть за ними не просто старое строение, а нечто большее — хранилище чужих тайн и чужих страхов. И в этот миг ему показалось, что ветер, скользнувший по двору, принёс не запах дождя и сырой земли, а что‑то ещё — холодное, металлическое, похожее на запах старой крови.

Аркадий Семёнович едва заметно нахмурился, отгоняя наваждение, и тихо проговорил, скорее для себя, чем для спутников:

— Если это и сказка, то она слишком уж ложится на факты… Слишком гладко сходится с тем, что мы видим.

Гравюров хотел было возразить, напомнить о здравом смысле и о том, что сыщик не должен руководствоваться деревенскими поверьями, но встретил спокойный, чуть усталый взгляд Аркадия Семёновича и промолчал. Он вдруг понял, что Баба‑Друцкий вовсе не склонен верить в упырей — но он обязан рассмотреть каждую возможность, даже самую нелепую, потому что истина порой прячется там, куда никто не хочет смотреть.