О словах, идолах и прямых линиях

Странное чувство. Вроде бы закончил повесть, поставил последнюю точку и можно выдохнуть. Но после таких текстов не сразу отпускает. Потому что город вымышленный, Республика вымышленная, Кругсударь вымышленный, а вопросы всё равно остаются рядом.

Люди давно спорят о том, как устроена свобода слова.

Не в громком смысле. Не в споре трибун, манифестов и больших исторических жестов. А в самом простом, почти бытовом.

Можно ли назвать боль болью?
Можно ли сказать нет?
Можно ли сказать я?
Можно ли произнести слово умер, если человек умер, а не подобрать для этого красивую, безопасную, торжественную формулу?

Свобода слова ведь начинается не только с права выступать перед толпой. Иногда она начинается гораздо тише - с возможности не искажать очевидное. С возможности сказать: мне страшно, мне больно, я не хочу, я не согласен, это неправда, это пустота, это культ.

Когда у человека забирают прямые слова, у него забирают не только речь. У него постепенно забирают внутреннюю опору. Он вроде бы ещё говорит, пишет, отвечает, участвует в жизни, но всё чаще обходит собственную мысль по кругу. Не называет, а оформляет. Не видит, а согласовывает увиденное. Не чувствует, а ищет разрешённую форму для чувства.

И тут где-то рядом всегда появляется культ.

Культ личности, культ должности, культ символа, культ основателя, культ спасителя, великого предка, вечного руководителя, единственно правильного пути. В истории человечества таких культов хватало в самых разных местах и в самые разные эпохи. Они не принадлежат одной стране, одному времени или одной идеологии. Это вообще довольно древняя человеческая слабость - сделать из живого человека знак, а потом запретить знаку быть живым.

Сначала появляются портреты. Потом титулы. Потом особые слова. Потом торжественные формулы. Потом привычка говорить о человеке так, будто он уже не человек, а часть архитектуры.

Он не стареет - он углубляется.
Он не ошибается - его ещё не поняли.
Он не молчит - он хранит высшую тишину.
Он не исчез - он присутствует иначе.

И вот уже вместо живого человека появляется образ. Потом - ритуал. Потом - должность без тела. Потом - тело без человека. Потом - пустота, которую все обязаны считать присутствием.

Самое опасное в любом культе, наверное, даже не сам идол. Идол часто слабее, чем кажется. Опаснее привычка окружающих заранее исправлять реальность ради него. Где-то промолчать. Где-то улыбнуться. Где-то сделать вид, что не услышали. Где-то назвать трещину украшением, а прямую линию - новой разновидностью круга.

В какой-то момент такая система может держаться уже не на вере. Вера вообще не обязательна. Достаточно самоцензуры.

Все знают, какие слова можно произносить.
Все знают, какие лучше заменить.
Все понимают, где нужно смотреть в сторону.
И каждый ждёт, что первым назовёт очевидное кто-то другой.

Повесть «Государь» выплюнулась именно от этого ощущения: несвобода не всегда приходит с грохотом. Она может быть не только грубой, железной и крикливой. Она может быть ласковой. Заботливой. Канцелярской. Может говорить мягким голосом, выдавать справки, присваивать статусы, начислять баллы, объяснять, почему человеку самому лучше не хотеть того, что он хочет.

В Ингерне всё доведено до гротеска. Там есть Святой Круг, Кодекс24, карты состояния, Служба возвращения, топтуны и Кругсударь, который, конечно, вечен.

Но мне было важно не просто придумать странную Республику. Мне хотелось посмотреть на момент, когда язык перестаёт быть способом говорить правду и становится способом аккуратно её хоронить.

И тогда самым опасным поступком становится не взрыв, не выстрел, не манифест.

А простое слово, сказанное без разрешения.

Или обычная прямая линия, проведённая там, где всем велено ходить по кругу.