Слово Мастеру: Валентин Пикуль (13 июля 1928 — 18 июля 1990). Часть 2-я

Начало

Моя жизнь — это работа

B жизни не таю радостей, кроме работы, а сама работа – как бы ни была тяжела – становится лекарством от хвороб… будто в чернильнице затаился мой спасительный эликсир.

Мне в юности попалась одна бездарная книга, и я решил, что способен писать лучше. К тому же мне деваться было некуда, все дороги в будущее для меня были перекрыты бюрократическими шлагбаумами.

У меня пять классов образования и… война! Хотел после войны стать машинистом паровоза — не берут на курсы, ибо требуется восемь классов школы. Хотел прыгать с парашютом — тоже не берут, сначала покажи аттестат зрелости. Черт побери, да с пятью-то классами я был согласен прыгать даже без парашюта! Хотел стать чтецом-декламатором — тоже никому не нужен. Вот так и везде: в какую дверь ни постучусь — всюду не хотят видеть меня, а хотят видеть бумажку. Тогда я обозлился и стал писать романы, но в Союз советских писателей принимают всех, а бумажка нужна лишь одна — твоя книга!

Моя жизнь сложилась так, что лучшие годы я отдал флоту, ночным вахтам. И потому, наверное, и в литературной своей работе я так полюбил ночь. Вот уже на протяжении четырёх десятилетий — я ночной житель, а мой рабочий день — это ночь.

Как бы я себя плохо ни чувствовал, но часам к 9-10 вечера я иду к письменному столу. К полуночи я уже работаю в полную силу, и этого «накала» хватает часов до четырёх-пяти утра, после чего я плотно обедаю. Около семи часов я заканчиваю писать и, что-то почитав, подумав о работе на завтра, приготовив нужные материалы, ложусь спать. Дневной сон действует на меня более освежающе, чем ночной. Вечером всё повторяется сначала.

По-морскому ночная вахта называется «собакой». Так и говорят: «Мне сегодня стоять собаку». Но именно в часы «собаки» мною написано и сделано всё то, что я написал и сделал. Именно потому я называю свою биографию ночной вахтой — «собакой».

Начну с лени-матушки. Кто она такая и как с нею бороться? Один не желает работать, так его и палкою не заставишь, другой тоже не хочет, а — работает. В чем тут секрет — сам не пойму. Наверное, в совести. Вы не думайте, что писать романы — это большое удовольствие. Совсем нет! Но иногда я задаюсь одним каверзным вопросом: почему дворяне-писатели, имевшие усадьбы и крепостных, оставили после себя двадцать-тридцать томов сочинений, а мы, дети крестьян и пролетариев, побочных доходов не имеющие, едва-едва сколотим на старости лет пять жалких томиков?

Смолоду я писал автоматической ручкой, потом появилась машинка, и я стал сразу же отстукивать текст на ней. Потом отказался и от такого способа работы. Уже много лет пишу обычной ручкой, макая её в чернильницу. Если вижу, что текст «вытанцовывается», переношу его на машинку. Это у меня ещё одна возможность что-то подправить, прояснить, прописать, подредактировать. Все свои романы — все до одного — перепечатал самостоятельно, без машинистки.

Я так или иначе работаю каждый день. Иногда по десять часов, иногда по четырнадцать, а иногда, когда чувствую, что «пошло», — и больше. Заканчивая роман «Пером и шпагой», я просидел за столом, практически не поднимаясь, более двух суток, написав, за это время два с половиной авторских листа. Но я отнюдь не являюсь сторонником довольно распространённой теории «ни дня без строчки». Есть что-то от графоманства в подобном ежедневном писании. Так, в лучшем случае, можно наработать профессионализм. А ведь в творчестве должен быть и период накопления, и осмысления, какие-то душевные терзания, наконец. Я за труд, но, к сожалению, часто вижу результаты труда в бездарнейших книгах, которые не хочется читать.

Лично мне очень нравится заниматься изучением материала, а вот писать я не люблю. Для меня это настоящая каторга. И потому, когда настает время переложить изученное и как-то осмысленное на бумагу, мне приходится делать большое волевое усилие. Я хватаю себя за остатки волос и тащу к столу. А кроме того, и настроение или чисто физическое состояние не всегда сопутствуют работе. Случаются досадные перебои, которые я мучительно переживаю, хотя и отдаю себе отчёт, что и они, наверное, нужны— для самоанализа, для обдумывания материала и т. д.

Когда заканчивается период изучения материалов и я вплотную приступаю к работе над тем или иным романом, тут я становлюсь буквально одержимым. Я никуда не выхожу из дома, не разговариваю по телефону, не смотрю телевизор, ни с кем не встречаюсь и, конечно же, не позволяю себе ни капли спиртного.

Даже четверть стакана пива для меня исключена. Держусь я в этот период на крепком чае. Ем всего лишь один раз в сутки. Для меня не существует выходных или праздников. Даже несколько Новых годов я встречал за рабочим столом.

У меня есть только одни праздники — это когда поставлена последняя точка в романе и голова в такие моменты освобождается для восприятия новой темы. К каждой новой теме я подхожу в праздничном настроении…

Я глубоко убеждён, что во имя любимого дела вполне можно высидеть это добровольное заключение. Конечно, у каждого творческого человека своя «метода» работы. Но мне трудно понять тех писателей, которые утром, отработав какие-то часы, идут по делам, принимают гостей и т. д. Непонятно мне, как можно писать в домах творчества, в которых я никогда не был и не знаю, как там двери открываются. Мой кабинет — это моя творческая лаборатория, а моя жизнь — это работа. Да и что может быть лучше работы, когда она любима!

Меня часто спрашивают, какое произведение досталось мне труднее всего и какое мной самим наиболее любимо. Не буду говорить о своём самом первом, очень слабом романе. Он шёл у меня очень трудно. Я был ещё молод и неопытен. Нелегко дался мне и второй том романа «На задворках Великой империи». Но здесь причина другого порядка. Я уже увлёкся иной эпохой и не хотел его писать. Но договор был заключён, и писать было надо. Наверное, это насилие над собой сказалось и на романе. Мне кажется, что первый том написан лучше, чем второй.

Первое издание

Особенно долго и мучительно работал я над «Словом и делом». Царствование Анны Иоанновны очень слабо отражено в нашей литературе — и художественной, и исторической. Материал приходилось собирать буквально по крупицам, по кусочкам, как мозаику. У Лажечникова в «Ледяном доме» больше вымысла, чем истории. Мне же хотелось донести до читателя эпоху в её подлинности и максимальной достоверности. Я вообще в своём творчестве стараюсь избегать вымысла. Юрий Тынянов как-то заявил, что он начинает писать там, где кончается документ. Мне кажется это опасным для исторического романиста. Ибо там, где «кончается документ», невольно возникает некоторая вольность в обращении с историей.

Первое издание (1974-1975)

Нелегкой была работа и над «Битвой железных канцлеров», потому что очень непросто доступно и понятно передать сложную, порой запутанную политическую обстановку Европы периода Горчакова и Бисмарка. Ведь массовый читатель, естественно, не знаком с таинствами политической жизни того времени. И необходимо было написать так, чтобы самая специфическая и неинтересная — а в то же время необходимая и важная — информация была интересна читателю, волновала и увлекала бы его. Очень много времени ушло у меня на поиск формы изложения. Ну, а что получилось — судить не мне.

Что же касается «самого любимого произведения», то я боюсь говорить об этом, я ведь почти не перечитываю своих романов. Мне даже легче назвать неудачную вещь. Иногда кажется —вот этот-то роман у меня действительно хорош. Но проходит время — как это было с «Баязетом», — и начинаешь видеть какие-то его слабости.

Достаточно серьёзными кажутся мне лично «революционные» романы — «Из тупика» и «Моонзунд». Но самой сложной и самой лучшей своей книгой я считаю «Нечистую силу», вышедшую в журнале «Наш современник» в безобразно сокращенном виде под названием «У последней черты». Царствование Николая II — тема очень трудная. Обилие исторических ракурсов, борьба партий, множество политических перипетий, чехарда в государственном аппарате, наконец, Распутин и те силы, которые за ним стояли.

Основным источником для написания этого романа послужили семь томов «Падения царского режима» — стенограммы допросов министров, жандармов, высших чинов империи. И вот что интересно: нет ни одного свидетеля, который бы не затронул распутинщину. Это издание вышло под редакцией известного пушкиниста Павла Елисеевича Щеголева. Он был секретарём следственной комиссии. В эту же комиссию входил Александр Блок. Ну а кроме того, использовал я многочисленные мемуары, периодику тех лет.

Исторический роман

Исторический роман — это роман во многом и современный. Я думаю, что автор, воссоздавая прошлое, вольно или невольно соотносит его и с настоящим. Возникающие сплошь и рядом аналогии между историей и современностью закономерны. И потому я иногда даже прерываю свой текст о каких-то событиях прошлого и отмечаю, что нечто подобное случалось, допустим, в 1941 году. В истории многое связано. Да и замыслы моих романов иногда связаны с какими-то событиями современности.

Я до сих пор благодарен С. С. Смирнову, который открыл нам героев Брестской крепости. После этого я нашёл себя как литератор, начав писать исторический роман «Баязет», где, по сути дела, очень схожи были ситуации между защитой Баязета в русско-турецкой войне и защитой Брест-Литовской крепости в 1941 году.

Началось у нас освоение целинно-залежных земель. Я откликнулся на это событие романом «На задворках Великой империи».

Роман «Слово и дело» впрямую связан с разоблачением культа личности. Я привёл примеры того беспорядка, той безнравственности, той жестокости, которые свойственны культу личности.

«Три возраста Окини-сан» и «Крейсера» вышли к трагической для нашей страны годовщине Цусимского сражения. Я сознательно решил откликнуться на эти события. Мне хотелось предвосхитить самурайские вопли по поводу юбилейных для них торжеств, напомнив, во-первых, о беззаветном героизме русских моряков и, во-вторых, рассказав о том, что была и первая битва при Цусиме в 1904 году, когда три наших крейсера приняли неравный бой с целой японской эскадрой броненосных крейсеров под флагом вице-адмирала Гиконойя Камимуры. «Рюрик» героически погиб, открыв кингстоны, а два крейсера вернулись во Владивосток.

Наконец, мой роман о Распутине. Прослеживая разложение царского самодержавия в канун революции, я пытался показать, что Распутин был лишь видимой фигурой той отвратной, продажной камарильи, которая плясала вокруг престола последнего царя, тех тайных сил, которые режиссировали историческое действие. Это все и есть «нечистая сила», это шабаш, своего рода «пир во время чумы».

Так почему этот роман был так остро воспринят? Да потому, что некоторые вышестоящие товарищи и взятки хапали, и врали, и лицемерили, и орденами себя обвешивали, они увидели в этом романе самих себя. Вот мне и досталось от критиков!

Я уже говорил, что при написании своих романов стараюсь опираться на документы, на подлинные исторические материалы. Мне кажется, что сегодня именно документ больше всего убеждает читателя. Это не значит, что я таким образом гарантирован от ошибок. Они у меня есть. Ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает. И я бываю искренне благодарен, когда мне на эти ошибки указывают.

Но нередко случается и так, что какой-нибудь читатель или критик, познакомившись с одними источниками и найдя там разночтение с романом, спешит поделиться своими сомнениями или возмущением с редакцией, с автором, не подозревая, что существуют и другие документы, другие источники, трактующие исторические события иначе. Подобные разночтения встречаются сплошь и рядом. И на многие события прошлого существуют зачастую несколько версий.

Одному историку более обоснованной кажется такая-то версия, второму — иная. И это всё в порядке вещей, это наука. Важно только, чтобы каждый мог свое мнение аргументированно обосновать, документально подтвердить. Тогда в споре и родится истина. Гораздо хуже, когда невежда пытается утвердить только своё мнение. Да мало того, ещё и покрикивает на несогласных.

История не терпит шаблонов, а тем более ярлыков, которые у нас иногда приклеивают на те или иные события или на отдельные личности.

Для примера возьмём тоже уже упоминавшееся Цусимское сражение. Мы считаем его поражением царского флота. Да, поражение. Но почему-то мы отметаем тот высокий героизм, тот боевой накал, который сопровождал Цусимское сражение. Матросы и офицеры шли на смерть, заведомо зная, что они погибнут, но шли, ибо дороже жизни для них была честь России.

Вот конкретный пример. Эскадра шла от Либавы до берегов Японии, останавливалась в иностранных портах, и был только лишь один дезертир за всё время, хотя, повторю ещё раз, люди знали, что идут почти на верную смерть.

От Цусимы я позволю себе перекинуться к Потёмкину. Что о нём вообще было известно? Любовник Екатерины, сибарит, одноглазый, да ещё враги России придумали какие-то потёмкинские деревни, которых никогда не существовало.

А историку важно докопаться до истины и показать действительный образ человека, его роль в истории государства.

Так вот, Потёмкин — великий государственный деятель, с которым считались дворы Европы, мнение которого оспаривало мнение кабинета и самой императрицы Екатерины. Он освоил Причерноморье, был первым командующим Черноморским флотом, при нём Ушаков и Суворов одерживали блистательные победы.

Публикация в «Роман-газете»

И получается совершенно иной образ. Да, сибарит, да, пил квас, щи (щи тогда пили), да, ел репу, любил женщин. Денег, правда, не имел никогда, но протягивал руку, говорил — дай! И ему давали. И вместе с тем это — страстный патриот.

От замысла до воплощения

Как это у меня часто бывает, замысел от его окончательного воплощения отстоит довольно далеко. Сначала какой-то толчок заставляет меня обратить внимание на ту или иную тему, на те или иные события. Затем идет отбор, изучение, осмысление и систематизация материалов. Это всегда очень длительный процесс. Ну а затем уже — непосредственно написание произведения.

Замысел романа «Честь имею» (в его, естественно, очень приблизительном варианте) возник у меня более двадцати лет назад. В 1964 году исполнилось 50 лет с начала первой мировой войны. Появилось довольно много литературы о тех событиях. Это и было своеобразным толчком к рождению замысла романа. И вот через двадцать три года замысел воплотился в художественное произведение.

Публикация в «Роман-газете»

У меня так бывает довольно часто. Я собираю материал, сажусь писать, а потом чувствую — не идет. Или вдруг меня властно захватывает другая тема. Тогда я оставляю начатый, а иногда вчерне уже и законченный роман и сажусь писать новую вещь. Так было и с «Честь имею». Роман пролежал у меня в столе довольно длительное время. Мне очень трудно было его сокращать. Я собрал большое количество малоизвестных исторических материалов, которые хотел донести до читателя. Но я понимал, что роман слишком «разбух» и надо «ужиматься». Писатель, желающий вложить в свою книгу всё, что у него накопилось, напоминает скучного собеседника, который говорит, говорит, а его никто не слушает. Правда, несмотря на всё моё стремление, мне не всегда удаётся необходимое сокращение, которое я считаю главным условием успеха. Читая гранки, вижу, что от каких-то моментов отказался бы и сейчас.

О стиле

Стиль — это характер самого автора, самого человека…

О вдохновении

Я его знать не знаю, ведать не ведаю. И ненавижу бытующее у нас затасканное выражение: «вдохновенный творческий труд миллионов». Помилуйте, я вот писатель, а вдохновение мне и не снилось. Какое уж тут вдохновение, если я, даже больной, силою воли принуждаю себя работать? Где уж тут говорить о вдохновении миллионов? Да и нужно ли оно, чтобы копать картошку на огороде или укладывать шпалы? Беда в том, что у нас с детства внушают вредные мысли о радости вдохновенного труда. А надо бы говорить детям иначе: если хочешь иметь в жизни честный кусок хлеба с маслом, так будь любезен — готовь себя к тяжкому, порой неприятному труду. Это необходимо!

Вот если бы все любили своё дело! Как прекрасна была бы наша жизнь… Главное — найти верную тропу. А у нас как бывает? Учился человек на инженера или хирурга, а потом оказывается — паршивый инженер, бездарный хирург. Почему у нас все кинулись добывать дипломы? Почему у нас забыли такое дивное слово, как «ремесло»? В самом деле, уж лучше быть хорошим каменщиком, нежели плохим актёром, лучше быть отличным скорняком, нежели дурным архитектором. Найти самого себя, отворить двери в своё дело — вот сущее благо для человека!

О славе

Для меня не будет большей славы –
день последний изберу одно,
Чтобы корабельный якорь ржавый
За ноги тянул меня на дно,
Чтобы океан в тот день бесился,
Чтоб романтики походной пела медь.
С чем я в этот мир явился,
С тем и должен гордо умереть!

***

Слово Мастеру — список статей

***