Слово Мастеру: Валентин Пикуль (13 июля 1928 — 18 июля 1990)

Валентин Саввич Пикуль

На любом поприще — военном ли, учёном ли, педагогическом ли, литературном надо ощущать себя защитником Отечества. Отечество же всегда нуждается в защите. Всегда. И в грозовые, и в безмятежные дни.

История — огонь, а не остывший пепел!

История повсюду, история рядом с нами. Будь только внимательным, чутко слушая голос времени.

Моя жизнь

Моя жизнь сложилась так, что я навсегда остался самоучкой. Хорошо это или плохо? Не знаю. Во всяком случае, я ни о чём не жалею. Ибо занимаясь самостоятельно своим образованием, сначала на ощупь, потом всё более и более целенаправленно и целеустремлённо, я в конце концов нашёл свою настоящую любовь, которая заполнила меня всего без остатка, стала смыслом и целью моей жизни — Историю.

Чтобы увидеть истоки этой любви, мне придётся несколько слов сказать о себе. И не потому, что моя биография — какое-то исключение. Напротив, она типична для людей моего поколения. Этим-то она, может быть, и интересна.

Тяжелейшим, ни с чем, наверное, не сравнимым по трагичности событием в истории Родины стала Великая Отечественная война. А нашему поколению, сменившему тогда школьную форму на военную, она дала первый толчок к размышлениям над поступками людей, к осознанию своей причастности к огромному делу, к всенародной борьбе. Ведь для каждого честного человека личная судьба и судьба Отечества неразделимы.

Войне мы без остатка посвятили свою юность, а день 9 мая 1945 года стал как бы днём получения главного и наиболее дорогого диплома: самый трудный экзамен был сдан.

Валентин Пикуль с родителями

А встретил я войну в Ленинграде. Было мне тогда 13 лет. Отец, Савва Михайлович, плававший ещё на эсминцах типа «Новик», потом окончивший институт и ставший инженером, был призван на флот. А мы с мамой, когда разбомбило наш дом, перебрались к бабушке. Там, по сути дела, я и пережил эту первую и самую страшную блокадную зиму. Вместе с другими мальчишками дежурил на крышах, тушил немецкие «зажигалки». Потом, в разгаре зимы, когда голод стал нестерпимым, зажигалки эти уже никто не тушил, сил не хватало просто передвигаться, не то что лазить на крыши.

Очень дорожу медалью «За оборону Ленинграда».

Весной 1942 года эвакуировался в Архангельск по месту службы отца. Он служил в это время на Беломорской флотилии в звании батальонного комиссара.

И вот однажды бреду я по улице — я сильно болел тогда цингой — и вдруг вижу: идут строем мальчишки, чуть постарше меня, в сопровождении старшин и матросов. Кричу: кто вы такие? Они в ответ: мы — юнги.

Я побежал домой, схватил свои «научные труды» — два «тома» собранных мной иллюстраций, статей — все по морскому делу, прибежал к воротам флотского экипажа и пристроился к ребятам.

Так попал в школу юнг. Как раз в этот день мне исполнилось 14 лет. И этот день я считаю днём своего, если можно так выразиться, гражданского рождения.

В декабре того же года, уже на Соловках, нас привели к присяге. Это было огромнейшим событием в нашей жизни, оставившим глубокий в ней след. Сегодня смотришь иной раз по телевизору, как принимают присягу. Родители приезжают, оркестр исполняет праздничный туш.

Ничего этого у нас не было. Застывший лес, шинель, ботинки разваливаются, руки без перчаток. И вот берёшь рукавом шинели винтовку ледяную, промёрзшую и даёшь присягу.

Вроде буднично, не романтично, даже грубо как-то. Но всё это было нами до глубины души прочувствовано. Присяга давалась в сложных условиях и никакой папа, никакая мама, никакая бабушка не смотрели в этот момент на нас.

Мы были наедине друг с другом — мы и присяга. И хором, я помню, мы её не читали. Каждый произносил присягу сам. И этой, единственной в жизни, клятве мы верны по сей день.

Юнга Северного флота

Флот и жизненные принципы писателя

С 1943 года и до окончания войны служил на Северном флоте, в составе экипажа Краснознамённого эсминца «Грозный».

Когда лично меня спрашивают, не жалею ли я о том, что вместо школьного учебника в 15 лет держал штурвал боевого корабля, я совершенно искренне отвечаю — нет, не жалею. И сегодня, с высоты прожитых лет, я ещё яснее, чем раньше, вижу, что ни один учебник никогда не дал бы мне столько знания жизни, людей, как тот суровый опыт, что получил я в годы войны.

После демобилизации я с такой же неистовой страстью, как в своё время на флот, устремился в литературу. Как и большинство писателей, пришедших в литературу из сырых фронтовых траншей и со скользких палуб кораблей, я знал, что надо писать, но не всегда понимал, как надо писать…

А у меня к тому же не было даже среднего образования. И потому, ясно понимая, что, если я серьёзно не займусь самообразованием, писателя из меня никогда не выйдет, я начал изо дня в день, как на работу, ходить к открытию в публичную библиотеку.

Запоем читал русскую и советскую классику, штудировал книги по искусству, по русской истории, делал выписки, составлял конспекты.

Роль самообразования понятна и без комментариев. А вот как лучше его организовать?..

Я не черпал знания ведром из колодца, не добывал их с потолка — всё, что узнал в жизни, узнал из книжной мудрости. Поиски нужных книг и общение с умными людьми требуют времени и терпения. На это уходят годы.

Я прошёл весь печальный путь самоучки, пока не понял, что именно следует читать, а что можно оставить в покое, дабы не тратить драгоценного времени.

Мой путь не может служить примером для других. Я долго искал верный фарватер, чтобы не разбиться об опасные рифы, не остаться с позором на мелководье, пока не вышел на правильный курс.

Каждодневная работа за сорок лет вошла в привычку, стала вторым моим «я». Делаюсь размагниченным, если в какой-либо из дней не «впрысну» в себя хорошую дозу научной информации.

Образование чрезвычайно важно в становлении личности. Однако в моём представлении образован не тот, кто получил аттестат зрелости или диплом института, а тот, кто всю жизнь непрестанно учится.

Бывает так: встретишься с учёным и убедишься — хам, а поговоришь с водопроводчиком и видишь в нём аристократа духа. Интеллигентность, на мой взгляд, определяется благородством натуры, добротой, отзывчивостью души, стремлением помочь ближнему. Значимость личности сегодня в обновляющемся обществе возросла.

Думаю, что человек обязан оставаться самим собой, не растворяться в коллективе, а, напротив, должен стремиться именно выделяться…

Мысленно благодарю судьбу, что жизнь моя сложилась именно так, а не иначе, что в юности я попал на флот, что флот меня принял, одел, обул, дал профессию и, главное, воспитал как солдата, гражданина и человека. Это было самое счастливое время моей жизни, может быть, даже больше, чем сейчас, я чувствовал тогда свою необходимость в этом мире. Я был нужен, и от меня многое зависело. Я давал курс кораблю, определял глубину, скорость хода. От моего гирокомпаса зависела стрельба торпедных аппаратов и орудий. Ничего, что мне пятнадцать лет. Я стоял в общем строю и делал общее дело. И за это меня уважали. И вот это осознание нужности своей делало меня гордым и счастливым, несмотря на трудности. А ведь нам, мальчикам, не было тогда легко и хорошо. Нам было зверски тяжело. Но я благодарен флоту даже за то, что было тяжело. Благодарен за привитую дисциплину, за истинно мужские качества, которые он сформировал в нас.

Мои университеты. Благодарность учителям 

После войны, когда начал писать, наиболее сильное влияние оказали на меня четыре человека, люди широко и самостоятельно мыслящие, сильные духом, натуры возвышенные и стойкие. Первый — Н. Ю. Авраамов, старый офицер ещё царского флота, большой специалист в области морской практики. Затем — редактор моей первой книги А. А. Хржановский. Он преподал мне уроки честного отношения к литературному труду, любовь к нестандартному мышлению, умения оставаться самим собой, не обращая внимания на кривотолки.

Часто вспоминаю профессора С. Б. Окуня, возглавлявшего кафедру истории при Ленинградском университете. Мы с ним спорили, во многом наши мнения расходились, но он всегда защищал меня перед редакторами-перестраховщиками, говоря: «Автор имеет право думать иначе, нежели историк-профессионал. Роман — не учебник по истории. Физик или геолог имеют своё мнение о гибели Помпеи, которое вряд ли совпадает с тем, что мы видим на картине Карла Брюллова…»

Четвёртым назову Л. И. Родионова, потомственного питерского пролетария, человека кристальной честности. Когда говорят о рабочем классе, я всегда вспоминаю именно его. Именно таким должен быть рабочий с большой буквы — образованный, культурный, убеждённый, гордящийся своей профессией. Такой человек никогда не схалтурит, не обманет, не придёт на работу выпившим.

По возрасту он годился мне в отцы, но мы с ним очень дружили. Он верил в меня и очень мне помогал, даже материально. «Что бы ни случилось, — внушал он мне, — хоть камни с неба станут рушиться, всё равно ты обязан ишачить. Поверь мне, даже болезни отступают перед работящим человеком. В труде будешь жить долго, и нет такого лодыря, который бы мог похвастаться своим долголетием».

Благодарен я Вере Пановой и Юрию Герману, которые, заметив меня смолоду, давали ценные советы, а затем рекомендовали в Союз писателей.

Наконец, не могу не вспомнить Елену Катерли, разгромившую мои первые сочинения и тем самым вовремя сбившую с меня некоторую юношескую спесь, после чего я бросил написанное в печку и засел за «Океанский патруль».

Очень большое влияние на меня как литератора оказала (и продолжает оказывать) русская классическая и мировая живопись. Музеи научили многое понимать, а картины обострили мой глаз. Кстати, сознаюсь, что никогда не был поклонником новейших тенденций в искусстве (хотя всегда старался их знать): все эти Кандинские, Шагалы, Ларионовы и Пикассо — для меня они пустой звук. В этом я остаюсь глубоко консервативен.

Но зато не могу представить себе, как бы я писал свои исторические романы, не пережив множества восторгов перед полотнами прошлого — от Антропова до Репина, от Рокотова до Борисова-Мусатова, от Левицкого до Сомова, от Тропинина до Кустодиева. Я много раз убеждался, что живопись взаимосвязана с литературой, а пишущему об истории просто немыслимо пройти мимо картин старой русской жизни.

Я, например, не могу писать о человеке, не посмотрев ему в лицо. И потому я ещё молодым начал собирать репродукции картин, составлять портретную картотеку. Сейчас у меня собрано более двадцати пяти тысяч портретов. Это огромная работа, которой я отдал почти сорок лет жизни.

У меня очень органично соприкоснулась любовь к русской генеалогии с любовью к русской иконографии. Некоторые думают, что иконография связана с иконами. На самом деле это область исторической науки, и область очень интересная. Иконография изучает не только портрет, но и судьбу изображённого на ней лица. Вот тут вступает в дело история. Иногда узнаёшь имя, отчество, фамилию человека, а дальше — тьма. Судьбы его не знаешь. А чтобы узнать её, требуются многие годы. Это даже не исследовательская, а следовательская работа. Но работа захватывающе интересная.

О памяти

Что же касается моей любви к истории, то здесь опять «виновата» война. Уже тогда мы, воевавшие с фашизмом, стали, может быть во многом ещё неосознанно, понимать, что кроме пушек и танков, самолётов и боевых кораблей наше Отечество обладает и ещё одним грозным оружием — героическим, прошлым. В те грозные годы как будто проснулись от дурного сна, стали понимать, что мы — не Иваны, родства не помнящие, что есть у нас и славная история, и национальное достоинство.

Не случайно ведь во время войны писали и о подвигах советской комсомолки Зои Космодемьянской, и о походах русского полководца Александра Суворова. Летом 1941 года мы выстояли ещё и потому, что нам в удел достался дух наших предков, закалённых в прошлых испытаниях. Память — это сильнейшее оружие. Когда в канун гитлеровского нашествия вышел на экраны фильм об Александре Невском, образ защитника Отечества ложился в душах миллионов людей, уча патриотизму.

Во время войны для наиболее талантливых командиров были учреждены ордена с профилями Кутузова и Суворова — ими гордились. А вот появление ордена Ушакова пришлось объяснять через газеты, ибо адмирала Ушакова, к сожалению, успели забыть. На крутом переломе войны ввели погоны, и вся армия, весь флот незримо подтянулись, как бы ощутив на своих плечах полную меру ответственности в великой преемственности поколений. Это событие застало меня ещё на Соловках, и мы, мальчишки, в звании «юнга» погонами гордились, как орденами. Никогда не поверю циникам, утверждающим, что знамя — это лишь красиво расшитая тряпка.

Патриоты погибали за Отчизну, осенённые шелестом знамён. К сожалению, когда война закончилась, снова ослабло внимание к отечественной истории, к историческому, а значит, и патриотическому воспитанию. А ведь роль истории в развитии великого народа, каковым является наш народ — огромна. Она воспитывает человека в духе осмысленного патриотизма, ибо нельзя быть патриотом сегодняшнего дня, не опираясь при этом на богатейшее наследство наших предков.

Знание прошлого Отечества делает человека богаче духом, твёрже характером и зорче разумом. История воспитывает в нём необходимое чувство национальной гордости.

История требует от нас уважения и к себе, и к дедовским могилам, ведь культура народа всегда зависела от того, насколько народ знает и ценит своё прошлое.

Сравнивая прошлое с настоящим (и делая выводы на будущее), мы должны знать, что наше государство не имело блаженных времён и жизнь русского народа всегда была сопряжена с преодолением неслыханных кризисов. Принижать свою историю, забывать её или извращать — значит оплёвывать могилы своих предков, боровшихся за родную русскую землю…

Подлинный патриотизм зиждется на глубоком понимании прошлого, ибо в прошлом мы черпаем опыт, необходимый для созидания будущего. Патриотизм — в соблюдении и развитии лучших традиций народа.

Патриот, знающий много, видящий далеко, не позволит подрывать нравственные устои общества, осквернять отечественные святыни, взрывать храмы или возводить танцплощадки в местах, где упокоились предки.

Воспитание патриотизма должно начинаться с истории. Никакое дерево не растёт без корней, и чем глубже корни, тем крепче дерево. Захватчики всех времён понимали значение исторической памяти народа.

Новгородский памятник Тысячелетия России был потому так торопливо повержен с пьедестала фашистами, что они желали заставить народ забыть своих великих предков, вычеркнуть нас, русских, из всемирной истории человечества.

У нас же за плечами столетия такой громкой истории, которой не надо стыдиться. Н. Г. Чернышевский очень точно когда-то заметил: «Историческое значение каждого русского великого человека измеряется его заслугами Родине, а его человеческое достоинство — силою его патриотизма».

Популярность моих исторических романов — для меня лично — печальная популярность. К великому сожалению, у нас плохо (какие тому причины — это уже другой разговор) знают родную историю. Будь у нас лучше поставлено историческое образование, а соответственно — и воспитание историей, будь у нас больше прозаиков, пишущих о родном прошлом, может, не было бы и такого интереса к моим романам.

Личная библиотека писателя

Знакомить человека с историей, воспитывать в нём осознанный патриотизм необходимо с детства. Ребёнку нужны «Мойдодыры», «Дяди Степы», это бесспорно. Но ему ещё более необходимы живые, интересно написанные книги по истории. С ранних лет он должен быть знаком с великими деяниями своих соотечественников от Дмитрия Донского до Юрия Гагарина, от Александра Невского до Александра Матросова, Николая Гастелло и тех наших солдат, что выполняют сегодня свой интернациональный, а значит, и патриотический долг в Афганистане. Ведь это тоже — история! К великому сожалению, таких книг издаётся крайне мало.

А взять наши школьные или вузовские учебники. Они в большинстве своём настолько «засушены», голо информативны, беглы, что способны лишь отвратить от истории, а не заинтересовать ею. Но вот посмотрел я как-то гимназический учебник, сделанный Устряловым, — и оторваться от него не мог. Настолько захватывающе живо и интересно он написан. И можно смело его сегодня — естественно, откорректировав — издавать. И будут читать взахлёб.

Думаю, что сейчас, в свете новой школьной реформы, нужно очень серьёзно думать над проблемой— огромной, всенародной — школьного учебника вообще и учебника по истории в частности. И прежде чем издавать его многомиллионными тиражами, он должен пройти всестороннее и широкое (а отнюдь не ведомственное!) обсуждение. Нужно объявлять открытый конкурс на создание школьного учебника, учредить премии.

Всё это с лихвой окупится.

Об исторической культуре

Наша страна всегда была страной, обладающей огромной, колоссальной исторической культурой. В России выходили периодические издания — «Русский архив», «Древняя и новая Россия», «Исторический вестник», «Старые годы», «Столица и усадьба», «Русский библиофил», «Голос минувшего», «Минувшие дни», «Русская старина»…

И это далеко не всё. А сейчас издаются академические «Вопросы истории», которые и специалистам-то читать трудно. И воздействие на народ они оказывали огромное. Вот я беру, например, журнал «Русская старина» и смотрю, кто на него подписывался. Читаю: Петербург — сенатор, Калужская губерния — предводитель дворянства, Тверь — торговец, а рядом: деревня Нижние Гнилушки — крестьянин. Каково?

Когда я работал над романом «Каждому своё», получилась забавная вещь. Мне прислали из Франции книгу Эрнеста Доде о генерале Моро, вышедшую в Париже в 1909 году. Я принял её как подарок, но для работы она мне была не нужна. Почему? Да потому что у меня на полке стоит «Исторический вестник» за 1909 год, где напечатана эта работа. Вот как переводили! Мгновенно.

Или ещё случай. Звонит мне из Ленинграда историк — доктор, профессор — и заявляет: «Валентин Саввич, вы не можете работать над «Фаворитом», не познакомившись в архиве с перепиской Екатерины II и Потёмкина. Срочно выезжайте в Ленинград». Я поблагодарил, но не преминул заметить: «Вам, как историку, сообщаю, что переписка эта стоит у меня на полке, ибо давно, ещё в 1876 году, опубликована».

Оперативность и культура издания исторических работ были в России очень высоки.

Сегодня, будем смотреть правде в глаза, у нас история до семнадцатого года, по сути дела, скудная. Даже учебники для вузов — не говоря о школьных — это чахленькие конспекты. И тот, кто хочет действительно знать историю, просто не знает, где взять нужные ему книги. Это — беда.

В XVII веке маньчжурская династия Цин вломилась в Китай и свергла китайскую династию Мин. Китайцам велено было производить отсчёт истории с того года, как они покорились династии маньчжуров, которые понимали главное: у дерева надо обрубить корни, и дерево зачахнет.

Не произошло ли нечто подобное в 20-30-е годы нашего века, когда русская история была задернута траурным флером. Историю заменяли либо история развития общественных формаций, либо история революционных движений, либо история классовой борьбы. Истории как изложения событии в хронологическом порядке не было или совсем не было. Во многом тут виновата вульгарная социология.

Были у нас такие горе-теоретики, которые пессимизм лирики Лермонтова объясняли понижением цен на зерно, что, дескать, и настроило на унылый лад лиру поэта-помещика. История России была задвинута в самый дальний угол образования, словно одряхлевшая мебель. Если о ней вспоминали, то дальше Степана Разина, Емельяна Пугачева и декабристов идти как-то робели.

И такое положение длилось довольно долго. Вместо истории давали какие-то отсевки, дуранду вместо хлеба. К сожалению, эту дуранду продолжают пихать и сейчас. Почему-то история Месопотамии или Древнего Рима у нас преподносится более широко и ярко, нежели история Отечества.

И что ещё глубоко меня возмущает, это когда говорят или пишут о том, что Россия, тёмная, отсталая, забитая, состояла сплошь из рабов и крепостников. Но я вот думаю: как же из этого тёмного мира рождались светлейшие личности? А их было немало на Руси, немало. И непонятно, откуда же тогда явился нам Пушкин?

И то, что в своё время были разрушены замечательные памятники искусства, памятники людям прошлого — это результат преступного отношения к истории.

Я глубоко убеждён, что нам всеми силами, всем народом надо срочно, незамедлительно поправлять это положение.

Начать надо, как я уже говорил, с книжек для самых маленьких, со школьных учебников и продолжить более серьёзной литературой.

О патриотизме

К великому сожалению, сегодня и в жизни, и в литературе люди стали как-то сдержанно выражать свои чувства к Родине. И я боюсь, не стоит ли за этим некоторое равнодушие? Мне иногда мои друзья, писатели, прямо говорят: «Ну зачем ты так открыто пишешь о патриотизме? У тебя герои сплошь и рядом заявляют: «Друзья, я очень люблю свою Родину». Так в литературе сегодня не принято».

А чего стесняться? Я сам считаю себя патриотом и не боюсь говорить об этом громко. И, между прочим, я прочитал уйму всяких дневников, воспоминаний, мемуаров. И вот что характерно: через все эти человеческие документы красной нитью проходит патриотическое чувство. Какие-то безвестные поручики, мелкие чиновники, горожане, крестьяне, именитые аристократы не стыдились открыто признаваться в любви к Отчизне.

Думаю, что искусство наше должно говорить о любви к Родине во весь голос. Не стесняясь. Народ нужно учить добрым примером. Ну зачем, скажите, специально писать о том, как воруют в универмаге? Воруют — сажайте! Но причём тут литература? Всё это, я думаю, не предмет для искусства.

Правда, и патриотическую тему могут начать эксплуатировать халтурщики и приспособленцы. Но здесь всё же трудно притворяться. Никакое произведение не будет иметь патриотического воздействия, если сам писатель, композитор, режиссёр не является искренним патриотом. И как бы профессионально грамотно ни было сделано произведение, фальшь — всё равно даст о себе знать. Каков ты есть — такова будет и твоя книга.

А как богата наша история примерами героизма! Примерами поистине бесценными для патриотического воспитания молодёжи.

Ведь сколько в истории Отчизны было критических моментов, и ничего — выдержали! И не просто выдержали, а победили.

В кабинете Валентина Пикуля

Алексей Толстой очень точно заметил, что, даже если один уезд от нас останется, и оттуда пойдёт Русская земля. А «железный канцлер» Бисмарк прозорливо предупредил: «Даже самый благоприятный исход войны никогда не приведёт к разложению основной силы России, которая зиждется на миллионах собственно русских… Эти последние, даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединятся друг с другом, как частица разрезаемого кусочка ртути. Это неразрушимое государство русской нации, сильное своим климатом, своими пространствами и ограниченностью потребностей…»

Русская сила, русский героизм много раз восхищали и поражали мир. Екатерина II, будучи немкой, но женщиной умной и дальновидной, называла Россию Вселенной и прямо заявляла, что она сама если и великая, то только благодаря русскому народу. А как созвучно этому сказанное И. В. Сталиным в своём знаменитом тосте в честь Победы, в честь русского народа.

А много ли сегодня знаем о доблестных делах наших далёких и близких предков?

Я никогда не думал, что в своих научных и писательских интересах когда-нибудь «заберусь» на Дальний Восток. Но мне попались интересные материалы по обороне Камчатки во время русско-японской войны, по созданию народного ополчения. Я увидел, как народ, отнюдь не «передовой», а чувствующий патриотизм больше шкурой, поднялся против оккупантов. Так родился мой роман «Богатство».

       Первое издание (1978)

А когда я вчитался в материалы по обороне Владивостока нашими крейсерами — я просто ахнул: какой там кладезь! И меня, как историка и писателя, привлёк в первую очередь тот огненный патриотический порыв в командах наших крейсеров, которые, оказавшись в очень неудобном тактическом и стратегическом положении сделали огромное дело.

Да мало ли таких примеров!

Вот знаменитая атака кавалергардов при Аустерлице, вошедшая в историю нашей воинской славы. У меня в коридоре висит картина Самокиша «Аппель» — это призыв вернуться из атаки. Но возвращаются единицы. А шли они в атаку, зная, что идут на верную смерть, что враг их не пощадит. Но они пошли. Ибо надо было спасти честь русской гвардии. Спасти ценой собственных жизней. Только и всего.

Я часто думаю над этим фактом нашей истории. Что это были за люди? Откуда такой огненный порыв самопожертвования? Вышли все из дворянских усадеб, болтали по-французски, пили шампанское, ухаживали за дамами. Специально же военно-патриотическим воспитанием никто не занимался.

Но дело в том, что вся атмосфера жизни была пронизана духом патриотизма. С детских лет эти юноши слушали разговоры взрослых о Родине, о подвигах, о славе. Смотрели на портреты своих предков, увешанных орденами, погибших в битвах за Отечество. Заходили в лакейскую, а там пели русские народные песни, рассказывали подлинные истории тех или иных походов. Так складывались характеры патриотов.

И вот я думаю, всегда ли мы сегодня используем тот огромный духовный опыт, те героические традиции, что вынесли из огня Великой Отечественной войны? Всегда ли мы внимательны к людям, к ветеранам, несущим с собой и в себе весь накал патриотизма военных лет?

Иногда видишь, идёт ветеран, надел свои медали, ордена — что кто заслужил, — он и гордится своими наградами, и чего-то стесняется, чем-то смущён. И никто на него не смотрит, толкают его, пихают. Плевать, что ветеран. Жалко мне их иногда бывает. И горько за наше равнодушие.

Простая правда минувшей войны

Я сам ветеран, и как же больно иногда делается, когда где-нибудь в компании услышишь, как кто-то из ветеранов начнет рассказывать о том, как штурмовал он Прагу или Берлин, а его не слушают, перебивают. А то и дети ещё скажут: ладно, папа, хватит, мы это уже слышали, подумаешь, война, есть сегодня заботы и поважнее. И замолчит этот человек, наткнувшись на равнодушие. А сколько мог бы он ещё рассказать! И рассказы эти — бесценны. Ибо правдивы. Иному писателю, пишущему о войне, такая правда и не снилась.

Записывать надо эти рассказы, издавать. А то у нас всё больше печатают мемуары военачальников. Хорошие мемуары, но ведь солдат тоже воевал. И видел войну, кровь, смерть, как говорится, в глаза.

Вообще, минувшая война — эта наша недавняя история — кладезь для серьёзного писателя. Сколько таится там тем. Причём не обязательно связанных с баталиями. В одних мемуарах я столкнулся с фактом военной поры, который меня потряс: с фронта отрядили группу солдат — «стариков», лет под сорок — сорок пять, — в тыл. Приказ командующего фронтом — пригнать из Оренбурга стадо коров. И вот как это стадо гнали… Захватывающе интересно, драматично и даже героично.

Больше и лучше надо говорить и писать о том времени. Но одно условие, замечу попутно, должно быть непременным для пишущего вообще, а о войне тем более — правда. Многие писатели так называемого фронтового поколения не раз говорили о том, что именно желание сказать правду о пережитом заставило их взяться за перо. Да и сам я начал писать потому, что порой не находил в литературе тех лет этой самой правды. А ведь как бывает: признанный писатель, мастер слова, красиво и завораживающе рассказывает читателю о том, например, как полковник после ранения плыл по Оке. В старой усадьбе встретил он учительницу, которая вышла, согревая руки в муфте. Полковник оставил свой чемодан и провёл волшебный вечер в вишневом саду…

Я читаю — и не верю. Не было этого волшебного вечера! Не было дамы с муфтой. Вышла к полковнику измученная нуждой, войной женщина с кошёлкой, где лежали две картофелины, которые ей надо поделить между тремя детьми, и полковник вынул сало, хлеб, которые вёз матери, и сунул ей —бери! Вот это — правда. Хотя жестокая и не романтичная. Но правда.

У нас историю часто понимают как нечто минувшее, ушедшее в небытие. Но история — это не остывший пепел и не только день вчерашний. Это — неразрывная связь времён, единая цепь, где важно каждое звено, в том числе и день сегодняшний.

Труд писателя

Существует довольно распространённое мнение о писательском труде как о деле если и не несерьёзном, то, во всяком случае, далеко не обременительном.

«Подумаешь, — рассуждает иной обыватель, — сидят себе в тепле и уюте, чирикают пёрышком по бумаге. Это, небось, не кирпичи таскать. А живут-то, живут-то как! На машинах разъезжают, дачи строят…»

Грустно делается порой от таких рассуждений. Ведь литература наша — если иметь в виду истинную литературу, а не подёнщину ради заработка, истинных художников, а не приспособленцев и халтурщиков — это всегда титанический труд, это полная самоотдача и добровольный отказ от многих удовольствий жизни, это своего рода подвиг, наконец.

Недаром же наша художественная словесность, начиная со времён Ломоносова и Пушкина или даже ещё более ранних времен, занимала и занимает столь важное место в жизни общества, являя пример гражданственности и беззаветного служения народу.

И вот что показательно: чем талантливее художник, тем обострённее чувствует он проблемы времени, тем граждански он активнее.

Истинная литература неразрывна с жизнью, а истинный художник — это трепетный нерв народа…

Здесь мне хотелось бы, основываясь на личном, вот уже сорокалетнем литературном опыте, немного рассказать о писательском труде, приоткрыв двери собственной — как теперь модно стало выражаться — творческой лаборатории, попутно ответив и на письма читателей, в которых, наряду с традиционным вопросом: «Как вы пишете?», встречаются вопросы и довольно курьёзные, например: «Как алкоголь влияет на вашу творческую потенцию?» и «Правда ли, что вы можете полноценно работать, только выпив бутылку водки?» или «Откуда у вас такая библиотека и собрание исторических материалов? Говорят, вы обменяли всё это на продукты во время блокады? А может, получили по наследству?»

Так вот, я всегда считал себя в литературе человеком случайным, ибо ни учёбой, ни воспитанием не был подготовлен к общению с деликатным пером. Отец мой — Савва Михайлович Пикуль — крестьянский парень, призванный служить на один из эсминцев Балтийского флота, тоже с юности особой грамотностью не отличался, хотя человеком был достаточно незаурядным и, имея лишь начальное образование, поступил как «выдвиженец» из народа в политехнический институт, который окончил с отличием. Книг у нас в доме было немного. Помню, стояли на полке «Краткий курс ВКП(б)», томик стихов Тараса Шевченко на украинском языке, сборник М. Ю. Лермонтова. Правда, довольно много было тоненьких детских книжечек, с помощью которых отец прививал мне любовь к чтению.

К сожалению, ни одной из этих дорогих моей памяти книг не сохранилось. Они погибли, когда в наш дом попала бомба. Началом же моей личной библиотеки, о которой я позже скажу ещё несколько слов, первым «камнем», положенным в её основание, была книга историка Евгения Шумигорского, купленная мной в 1952 году за 20 рублей по старым деньгам. Я тогда заканчивал работу над первым своим романом «Океанский патруль», где попытался передать впечатления своей боевой юности, и тогда же увлёкся историей тех мест, в которых мне пришлось воевать. Начал собирать исторические материалы, книги по истории Севера.

Моё счастье в том, что я не сразу начал с истории социальных движений, с декабристов, а — с истоков, издалека, со времен варягов и освоения Севера русским человеком.

Север — это, на первый взгляд, вода, камни, небо. И, казалось бы, какая там может быть особая история? Но когда я познакомился с историческими материалами, я был потрясён величием и красотой этой истории. Гордые, красивые, сильные, добрые люди, почти сплошь грамотные. Культурные центры, богатые библиотеки, хранилища древних рукописей. Когда Ричард Ченслер впервые, при молодом Иване Грозном, случайно попал на наш Север, он в каждом доме видел чистоту, порядок, здоровье, держал в руках книги древнего благочестия, обернутые в холщовые полотенца. Для него, англичанина, — Англия была тогда страной отсталой — это было открытием…

От истории русского Севера я, естественно, перешёл к изучению истории всего нашего государства. Начал серьёзно изучать материалы, собирать библиотеку, очень сильно увлекался генеалогией и русским портретом.

Правда, уже в ту пору я чётко осознал, что наша история настолько огромна, сложна, масштабна, что одному человеку освоить её практически невозможно.

Потому я сразу же попытался ограничить себя жёсткими временными рамками — с 1725-го, года смерти Петра I, по 1825-й, год восстания декабристов. И, хотя я в своих произведениях довольно часто «окунаюсь» и в другие эпохи, это время для меня наиболее интересно. И именно о нём пишу я свою «главную книгу».

Мне хочется, чтобы читатель, взяв в руки уже написанные романы «Слово и дело», «Пером и шпагой», «Фаворит» и «Аракчеевщина» <…>, смог бы представить себе то время в мельчайших подробностях, почувствовать его аромат, ощутить всю его сложность и драматичность.

Об особенностях исторического романа

Вообще же, хлеб писателя, занятого исторической темой, добывается нелегко.

Если художник, пишущий о современности, живет в ней, прекрасно знает все её реалии, то историческому романисту, прежде чем писать, надо досконально изучить эпоху, психологию людей, мелочи быта. Пишущий о современности не задумывается сажать своих героев за стол, поить их чаем и кормить бисквитами; он живёт среди своих героев, а потому их привычки — это и его привычки. Совсем иное дело — в историческом романе.

Сказать, что герои сели пить чай, — это значит ничего не сказать о чаепитии. Ведь сразу возникает масса вопросов: был ли у них чайник? как заваривали чай? из чего пили? с сахаром или без сахара?.. Вот на таких мелочах исторический романист чаще всего и спотыкается.

И вот тут-то мне лично очень помогает собранная мной библиотека, портретное собрание и генеалогическая картотека.

Главная задача для меня — найти ответ на любой вопрос. Сразу же, мгновенно, не выходя из дома. Если нужно знать, к примеру, как делали в старину кесарево сечение — мне достаточно протянуть руку и открыть нужную книгу. Как варили сталь, сколько добывали чугуна в России в таком-то году, какие были моды, когда веер стал особым языком объяснения в любви — пожалуйста.

И потому я не сажусь писать роман, пока не соберу все или почти все нужные мне источники. Даже зная, понимая, что и четверть собранного, прочитанного, изученного, систематизированного в роман не войдёт, — всё равно это надо знать.

Библиотека и досье писателя

Библиотека у меня, на мой взгляд, достаточно интересная, хотя она меня удовлетворяет всё же не до конца. Каких-то книг, которые мне хотелось бы иметь, у меня нет. Я гоняюсь за ними годами, а достать не могу. И это часто отнюдь не какие-то очень старые или художественно оформленные издания. Иногда простенькая брошюрка в несколько десятков страниц важнее для работы, чем роскошные старинные фолианты.

Есть в моей библиотеке книги просто уникальные, которые я не имею права после своей смерти оставить кому-то. Я обязан их завещать государству. Это очень редкие книги.

Я почти не собираю беллетристики, за исключением книг тех писателей, к которым питаю слабость. Это Салтыков-Щедрин, Глеб Успенский, Серафимович, Франсуа Рабле, Бронислав Нушич.

Из поэтов люблю Пушкина, Баратынского, Тютчева, Блока, Есенина.

Что касается исторической романистики, то здесь мне ближе всего Вячеслав Шишков, всегда неукоснительно следовавший исторической правде. «Емельяна Пугачева» я считаю шедевром советской прозы, думаю, что именно так надо писать исторические романы.

В моей библиотеке есть небольшой, но достаточно ценный подбор книг по генеалогии, без знания которой писать исторические романы просто невозможно. В России происхождение, родственные связи играли громадную роль. Они зачастую определяли положение человека в обществе, политическое влияние на жизнь страны, продвижение по службе и т. д.

Как-то писатель Виктор Конецкий, приехав ко мне, остановился у раздела русской генеалогии и сказал: «Вот чего мне не хватает, чтобы закончить одну вещь. А я не думал, что это так легко».

Между тем генеалогические сведения, литература по генеалогии очень нелегко достаются. Это, пожалуй, самая редкая литература. Вот у меня стоит Полное собрание сочинений профессора Савелова в одном томе. Чрезвычайно редкое издание. Савелов был первым профессором-генеалогом в России. Для него ввели даже специальный курс отечественной генеалогии в Московском университете в конце прошлого столетия. Или книги об основных дворянских родах — Шаховских, Бобринских, Пушкиных, Кашкиных, Ртищевых и др.

Любопытны сборники биографий пажей, в которых обязательно приводятся родственные связи.

Наконец, «Некрополи» — Петербургский, Московский, а также провинциальные, заграничные. Вообще же, некрополистика — это наука чрезвычайно интересная и важная для историка. Захоронения сами по себе — документ. Пожалуй, нигде нет более правдивых данных о человеке, нежели в надгробных надписях. Ну и опять же родственные связи. Хоронили всегда «кустами», и потому историку, изучающему генеалогию, необходимо всегда обращать внимание на то, кто с кем лежит, когда произошло захоронение и т. д.

Я сам описал несколько кладбищ. И сделал это вовремя, ибо, к великому сожалению, и кладбища, как и памятники старины, часто уничтожаются. Я успел описать немецкое кладбище в Риге, на месте которого сейчас провели дорогу. В Лужском районе, на берегах Череменецкого озера, я описал заброшенные дворянские погосты, найдя там родственников композитора Глинки — Шестаковых, о которых глинковеды многое знают, но вот годы рождения и смерти вряд ли им известны.

В Тарту я описал немецкое кладбище, заросшее в человеческий рост буйной крапивой, и нашёл там захоронение очень интересного человека. В «Моонзунде» у меня показана гибель двух русских морских офицеров — братьев Унтербергеров, не пожелавших покинуть тонущий корабль и застреливших друг друга из револьверов.

Так вот, продравшись сквозь громадный куст крапивы, я обнаружил могилу одного из интереснейших людей в русской дореволюционной администрации — приамурского генерал-губернатора Унтербергера, автора знаменитой монографии о богатствах этого края и перспективах их освоения, а рядом — две символические могилы его погибших сыновей.

Изучению генеалогии я отдал более тридцати лет жизни. Когда я был помоложе, то наизусть помнил генеалогию двух древнейших княжеских родов — Голицыных и Долгоруких, сейчас несколько подзабыл. И тут на помощь приходит составленная мной и очень мне помогающая в работе генеалогическая картотека. Сейчас я подобной работой почти не занимаюсь из-за отсутствия времени, но, раньше, что бы я ни читал, какие бы исторические материалы ни изучал, я на каждое историческое лицо заводил карточку.

Допустим, в книге, которую я читаю, мне встретилось имя помещика деревни Нижние Лапотки Ивана Платоновича Иванова. В 1758 году ему было 38 лет от роду. Я записываю сведения о нём и название книги с указанием страниц, на которых он упомянут. Карточка ложится в картотеку среди множества других Ивановых — по алфавиту. Может пройти много лет. Я позабуду об этом Иване Платоновиче. Но вдруг по другим книгам я узнаю, что жена его — Домна Саввишна — скончалась в 1771 году, когда он выдал дочь свою Глафиру за соседнего помещика Игнатия Федоровича Палибина. «И я, — пишет некий автор мемуаров, — ныне в Петербурге вожу знакомство с внучкою его графиней Софьей Петровной Апраксиной…»

Стоп! Пропащий для истории И. П. Иванов начинает в моём сознании как бы обрастать мясом, я легко прослеживаю связи некоторых родов. И, случись, понадобится мне либо сам Иванов, либо внучка его, я без труда найду необходимые мне сведения. Таким образом, тысячи, десятки тысяч таких карточек стоят у меня на полках, составленные по алфавиту. О многих из них я забыл, ещё большее количество мне никогда не понадобится, но что-то обязательно пригодится. Без этой картотеки я своей работы не мыслю.

Бывают удивительные случаи, связанные с этими карточками. После выхода в свет романа «Из тупика» я получил письмо от одной пенсионерки — Чижовой, участницы Великой Отечественной войны, потерявшей на фронте сына и мужа. Она сообщала мне, что является родной сестрой штурмана с ледокола «Святогор» Дрейера, о котором я написал в романе, расстрелянного в Архангельске за революционные настроения. Я решил на всякий случай заглянуть в картотеку и там обнаружил эту самую Дрейер-Чижову, которая в своё время передала в музей самый первый детский портрет А. С. Пушкина, доставшийся ей от предков по линии знаменитого врача Мудрова, лечившего родителей поэта.

Представьте моё удивление: эта женщина так же, как и я, ходит в магазин, так же, как я, участвовала в Великой Отечественной войне, так же, как и я, живёт современной жизнью, а у меня на неё заведена карточка как на историческое лицо!

Почти сорок лет я собирал и продолжаю собирать русский портрет. Вырезаю и наклеиваю на паспарту гравюры, репродукции, медальоны, изображения надгробных изваяний, — короче говоря, всё, что касается русских исторических деятелей, представителей известных фамилий. На карточке рядом с изображением — краткая аннотация о человеке, указан художник, дата исполнения. Увлекательнейшее занятие! И если в моей библиотеке никто, кроме меня, пожалуй, не разберётся, ибо там почти нет никакой систематизации, все книги находятся у меня «в голове», то портретное собрание я содержу в идеальном порядке.

Это редкий случай разделения портретов людей, живших задолго до нас, не по эпохам, не по художникам, не по музеям, а по алфавитной системе, как в энциклопедии: от Аарона до Ящуржинского. Причём я стремлюсь обязательно узнать судьбу изображённого на портрете человека. И, конечно же, без этого собрания мне было бы очень трудно, а точнее, невозможно писать свои исторические произведения. Ибо, изучая портрет, я как бы проникаюсь настроением времени, чувствую характеры людей той эпохи, вижу, как они одевались и т. д.

Многие мои миниатюры родились именно от портрета.

Толчком к написанию романа «Три возраста Окини-сан» явилась репродукция картины, на которой изображена юная прекрасная японка, одетая в красочное кимоно. Потом уже мне попали в руки и фотоснимки самой Окини-сан. Да и окончание романа, завершающегося трагической гибелью героев, было подсказано мне японской гравюрой, на которой изображены мужчина и женщина, бросающиеся, обнявшись, в море. Таков был старинный японский обычай кончать неудачно сложившуюся жизнь.

Ну и, наконец, портретное собрание помогает расслабиться, отдохнуть. Когда мне становится совсем невмоготу за письменным столом, я перехожу в другую комнату и начинаю рассматривать портреты. Это создаёт какое-то особое настроение, будит мысль и чувство, восстанавливает душевные и физические силы. И можно опять садиться за письменный стол.

«Не люблю писать за полированным столом. Блеск лака отвлекает. Хорошо не напишешь. Привык к этому. Когда переезжал сюда, взял с собой. И он, старина, не подводит».

Окончание завтра