До края земли и обратно

В детстве я зачитывался Джеком Лондоном.

Канада в его книгах начиналась сразу за последним домом. Дальше шли снега, леса, собачьи упряжки и суровые мужчины, которые могли одной спичкой развести костёр в метель, добыть золото и неделями ни перед кем не отчитываться, почему вернулись под утро.

Мне нравились эти мужчины.

Особенно то, что у них не было начальников.

Я вырос в дедовской деревне, где самым опасным животным считался соседский козёл, а дальнее путешествие могло закончиться ещё на остановке, если автобус до райцентра опять не приехал.

Но благодаря Джеку Лондону я точно знал: однажды окажусь в канадских лесах.

Там всё будет просто.

Поймал рыбу — поел.

Нарубил дров — согрелся.

Надоели люди — ушёл дальше.

О том, что рыбу придётся ловить с лицензией, дрова нельзя рубить где попало, а земля под будущей хижиной наверняка уже кому-нибудь принадлежит, Джек Лондон писал мало.

Видимо, не хотел портить детям мечту.

Через много лет я действительно оказался в Канаде.

Правда, вместо собачьей упряжки у меня была старая машина, купленная в кредит. Вместо золотого прииска — работа. Вместо хижины — съёмное жильё, за которое каждый месяц почему-то требовали настоящие деньги.

А мысль пересечь страну никуда не исчезла.

Плана не было. Планы требуют денег и хотя бы приблизительного понимания, что ты делаешь.

Потом одна финансовая компания согласилась выдать мне четыре тысячи долларов под процент, который выглядел так, будто деньги предназначались для выкупа заложника.

Я несколько раз перечитал договор и решил, что жизнь одна.

Взял спальник, надувной матрас, воду, немного еды и красивый чёрный чемоданчик с инструментами.

Половину инструментов я не смог бы правильно назвать. Но чемоданчик выглядел серьёзно и создавал ощущение, что теперь я подготовлен к любым дорожным неприятностям.

В случае поломки я собирался открыть багажник, достать чемоданчик и некоторое время смотреть внутрь с умным видом.

Маршрут был простым: сначала на запад, к горам, затем через всю страну на восток — к атлантическому побережью.

А там видно будет.

Я выехал ночью.

Город быстро остался позади. Исчезли светофоры, магазины и освещённые парковки. Дорога легла между полями, фары выхватили разметку, а впереди появилась темнота, которой хватило бы на несколько стран поменьше.

Музыка играла, машина ехала, деньги пока почти не тратились.

Ночной Саскачеван состоял из дороги, неба и редких огней вдали. Иногда появлялся небольшой городок: несколько домов, гостиница, заправка, ресторан. Через минуту всё снова исчезало, будто городок передумал существовать.

Стрелка топлива опустилась ниже половины.

Судя по карте, впереди работали три круглосуточные заправки.

Первая встретила меня полной темнотой.

Возле второй горела вывеска, но двери были заперты, а колонки выключены.

Третья выглядела убедительнее: большой навес, яркие фонари, несколько колонок. Я вставил карту в терминал, нажал одну кнопку, потом другую.

На экране появилось короткое:

OFF.

Я попробовал ещё раз.

Терминал не передумал.

В телефоне заправка продолжала светиться зелёным. Где-то в параллельной вселенной Google Maps я уже залил полный бак и бодро ехал навстречу горам.

В моей вселенной машина показывала семьдесят километров запаса хода, а до ближайшего города было сорок пять.

Математика вроде бы была на моей стороне.

Машина считала иначе.

Шестьдесят восемь.

Шестьдесят четыре.

Пятьдесят девять.

Я сбросил скорость, выключил музыку и убрал обогрев.

На расход топлива это почти не повлияло, но в салоне стало тихо и холодно, поэтому паниковать стало значительно удобнее.

По обеим сторонам дороги тянулась темнота. Машины попадались редко. Впереди постоянно мерещились огни заправки, но каждый раз это оказывался дорожный знак, отражатель или фара встречного грузовика.

Я начал разговаривать с машиной.

Спокойно.

Без угроз.

Объяснил, что мы одна команда, город уже близко, а датчик топлива вообще не имеет права так быстро менять мнение.

Машина выслушала и убавила ещё пять километров.

Когда впереди появились настоящие огни, запас хода снизился до двадцати с небольшим.

Заправка работала.

Внутри сидела женщина и смотрела телевизор.

Я подошёл к кассе.

— Full tank, — сказал я голосом человека, дошедшего через пустыню.

Она что-то спросила.

Я не понял.

— Full tank.

Женщина показала на колонку, потом на терминал и снова произнесла несколько слов.

Я протянул карту.

Так мы перешли на язык, который в Канаде я освоил быстрее английского.

Пока бак наполнялся, я смотрел на растущую сумму.

Сначала радовался, что не останусь ночью на пустой трассе.

Когда сумма перевалила за пятьдесят долларов, пустая трасса уже не казалась такой страшной.

После той ночи у меня развилась топливная тревожность.

Стоило стрелке сдвинуться на несколько миллиметров, я начинал искать колонку. Я физически не мог спокойно проехать мимо работающей заправки.

Иногда в бак входило всего десять литров.

Неважно.

Психологическое здоровье дороже.

С едой помогал McDonald’s. Через приложение можно было выбрать заказ, заплатить и забрать его, почти не разговаривая с местным населением.

Обычно я показывал сотруднику экран, он показывал мне номер, и мы оба считали, что общение прошло успешно.

Ночевал я в машине.

Задние сиденья складывались так, чтобы человек моего роста мог лечь по диагонали, согнуть ноги и почувствовать себя аккуратно уложенным грузом.

В первую ночь я почти час перекладывал сумки, надувал матрас и пытался устроить спальник так, чтобы утром не искать его под передним сиденьем.

Через десять минут стало душно.

Я приоткрыл стекло.

Через полчаса замёрз.

Кроме того, парковка оказалась под небольшим уклоном. Всю ночь я медленно съезжал к переднему сиденью и просыпался, упираясь в него коленями.

Утром матрас был наполовину пуст, спина не разгибалась, а на щеке отпечаталась молния спальника.

Зато за дверью был лес.

После ночного дождя ветви блестели. Между деревьями лежал туман. Где-то неподалёку шумела вода.

Я вылез, постоял, держась рукой за поясницу, и подумал:

Красота.

Первые дни одиночество радовало.

Можно было слушать одну песню пять раз подряд, останавливаться где угодно и третий день носить одну футболку. Никто не говорил, что у такой свободы уже появился запах.

Примерно на четвёртый день я начал разговаривать с навигатором.

Сначала благодарил.

Потом спорил.

Она постоянно требовала развернуться, а я объяснял, что взрослый мужчина имеет право иногда ошибаться самостоятельно.

В конце концов я выключил звук.

Через тридцать минут заблудился и включил обратно — не потому, что она была права, просто вдвоём было не так страшно.

Через неделю появился навык.

Спальня раскладывалась за три минуты. Куртка заменяла подушку, обувь ставилась возле двери, телефон лежал рядом — чтобы ночью можно было каждые полчаса проверять, не разрядился ли он.

Человек способен привыкнуть ко всему.

Даже к жизни в кредит внутри кредитной машины.

Иногда по ночам я вспоминал отцовские «Жигули».

В детстве мы часто куда-то ехали в темноте. Я сидел рядом и смотрел, как свет фар выхватывает дорогу, деревья и белые столбики на обочине.

Отец почти не разговаривал.

Приборная панель светилась зелёным. В салоне пахло бензином, сигаретами и холодным воздухом, который проникал через неплотно закрывавшиеся окна.

Куда мы ездили, я теперь почти не помнил.

Осталась дорога.

Иногда я замечал, что держу руль точно так же, как когда-то держал он.

Переставлял руку.

Через некоторое время она снова возвращалась на прежнее место.

За Эдмонтоном начались горы.

Сначала впереди появилась тёмная полоса, похожая на грозовые облака. Я ехал к ней около часа, но она не двигалась и не меняла формы.

Потом над ней блеснул снег.

Я съехал на обочину.

Горы стояли впереди огромной стеной. Одни вершины были почти чёрными, другие уходили в облака. Между скал лежали белые полосы снега, внизу тянулся лес.

Туман медленно переползал через перевал.

Я вышел из машины.

Воздух пах хвоей, водой и мокрым камнем.

Мимо прогрохотал грузовик. Потом дорога снова стихла.

В детстве Канада представлялась мне именно такой.

Дальше я останавливался почти за каждым поворотом.

Фотографировал горы, смотрел на экран и разочаровывался.

Телефон отказывался передавать высоту, холод, ветер и ощущение, что перед тобой не пейзаж, а половина мира.

Зато грязь на лобовом стекле он передавал безупречно.

На одном из склонов стоял выгоревший лес.

Чёрные стволы поднимались среди молодой зелени. Некоторые ещё держались вертикально, другие лежали друг на друге. Внизу между камнями текла река.

Я выключил двигатель.

Ветер проходил по сухим ветвям, и они тихо постукивали.

Ни машин, ни голосов.

Люди выходили из туристических автобусов возле ледника, делали несколько шагов и начинали срочно застёгивать куртки.

Я решил, что ветер вполне терпимый.

Через минуту вернулся к машине за шапкой.

Лёд спускался между тёмными склонами широкой серо-голубой полосой. В толще льда чернели глубокие трещины. Талая вода стекала по камням и собиралась в ручьи.

Рядом мужчина фотографировал семью.

Он расставлял жену и детей, отходил, возвращался, поправлял младшему капюшон и требовал от старшего смотреть в камеру.

Дети замёрзли, жена устала улыбаться, но мужчина всё отходил и возвращался, пока в кадре наконец не получилась счастливая семья.

В Джаспере я нашёл стоянку среди гор.

За лобовым стеклом темнели склоны. Возле одного фургона кто-то готовил еду на маленькой горелке, в соседних машинах постепенно гасли окна.

Через полчаса стоянка стихла.

Остались тёмные машины и горы.

В Банфе горы стояли прямо за домами. В конце каждой улицы начинался лес, над крышами висели снежные вершины.

Посмотреть на всё это вместе со мной приехало ещё несколько тысяч человек.

Люди фотографировали кофе, магазины и себя на фоне магазинов, за которыми иногда удавалось заметить горы.

Через полчаса я уехал.

Горы остались.

За Калгари снова потянулись прерии, а впереди лежали ещё несколько тысяч километров дороги.

Дни начали смешиваться. По утрам были заправки и кофе, по ночам — длинная трасса, редкие города, озёра и леса.

Иногда после пробуждения я не сразу понимал, в какой провинции нахожусь.

Зато всегда помнил, сколько километров проехал после последней заправки.

В каждом новом городе я мысленно начинал новую жизнь.

Прикидывал, где мог бы работать и сколько здесь стоит жильё. Через двадцать минут обязательно находилась причина ехать дальше.

Прерии сменились лесами Манитобы, потом начались скалы и озёра Онтарио. Дорога на восток тянулась так долго, что расстояние перестало казаться числом.

В Тандер-Бей я въехал, когда ветер уже гнал над дорогой пыль и обрывки облаков.

За городом открылось озеро — огромное, тёмное, с тяжёлыми волнами. Вдали оно сливалось с небом и выглядело как море.

Я спустился к берегу.

Скалы были мокрыми. Между ними росли сосны, согнутые ветром. Вода ударяла в камни и разлеталась холодной пылью.

На гребнях волн вспыхивали зеленоватые полосы.

Я достал двухдолларовую монету.

Почему решил бросить её в воду, не знаю.

Наверное, одному доллару для такого места не хватало торжественности.

Я размахнулся.

Монета ударилась о камень, отскочила вниз и исчезла между мокрыми валунами.

Пришлось ползти за ней.

Со второй попытки она долетела до воды.

Если это был древний ритуал, я провёл его не очень убедительно.

Той ночью машину качало ветром.

Спальник постоянно сползал с плеча. Я подтянул его и вдруг вспомнил, как когда-то просыпался от холода, потому что моё «солнышко» опять загребло всё одеяло себе.

Я тянул край обратно.

Она, не просыпаясь, держала его обеими руками.

Начиналась тихая семейная война, в которой побеждал тот, кто крепче спал.

Тогда я думал, что одному было бы гораздо удобнее.

Теперь одеяло никто не забирал.

Можно было завернуться целиком.

Но борщ почему-то тоже никто не сварил.

Тёплый, со сметаной, из большой кастрюли. Почему-то он всегда считался вчерашним, даже если его приготовили утром.

Я некоторое время вспоминал запах кухни.

Потом вспомнил немытую чашку и долгий, тяжёлый взгляд, который обычно за неё полагался.

Ностальгия стала значительно спокойнее.

Я повернулся на другой бок.

Спальник опять сполз.

На Ниагару приехал поздно вечером.

Сначала услышал грохот.

Он шёл откуда-то впереди и становился сильнее с каждым шагом.

Над рекой поднимался туман, окрашенный прожекторами. Вода появлялась из темноты и исчезала в ней огромной белой стеной.

Люди стояли рядом и почти не разговаривали.

Я тоже молчал.

Потом вспомнил, что парковка не оплачена.

Величие природы позволяло немного задержаться, но возможный штраф выглядел убедительнее.

Торонто ночью светился ещё издалека.

Скоростная эстакада разрезала город пополам. По обе стороны поднимались стеклянные высотки, тесные и тёмные, как деревья в ночном лесу. В тысячах окон горел свет.

Несколько минут я ехал между ними.

Потом город остался позади.

Красиво.

Особенно если не нужно искать там жильё.

В Монреале машина потребовала заменить масло.

Несколько дней она напоминала об этом при запуске. Сначала сообщение быстро исчезало. Потом задерживалось всё дольше.

Я решил не ждать, пока машина перейдёт от предупреждений к угрозам.

На небольшом сервисе говорили по-французски.

Я произнёс:

— Oil change.

Механик ответил длинной фразой.

Я показал на двигатель.

Он позвал другого человека.

Через несколько минут возле машины стояли уже трое. Они говорили быстро, перебивали друг друга, показывали на капот и на меня.

Я кивал, хотя не понимал даже темы обсуждения.

Наконец из ремонтной ямы высунулся человек и спросил по-русски, что мне нужно.

Я объяснил.

Он повернулся к остальным:

— Ему просто масло поменять.

После чего снова залез в свою яму.

Через полчаса масло было заменено.

Квебек начался с подъёмов.

Улицы шли вверх и вниз. Каменные дома теснились вдоль тротуаров. Между крышами открывалась широкая река.

Я несколько раз свернул не туда и решил больше не сопротивляться.

На одной улице стояла инсталляция — огромная стена из раскрытых книг. Страницы поднимались почти до крыш, на них были написаны строки по-французски.

Прочитать я ничего не мог.

Но простоял перед ними долго.

Из Квебека дорога пошла вдоль залива Святого Лаврентия.

Сначала вода появлялась между домами. Потом трасса поднялась выше, и залив открылся целиком — широкий, холодный, уходящий к горизонту.

С другой стороны стояли горы.

Дорога то спускалась к воде, то забиралась выше. Температура менялась вместе с высотой: у воды хотелось открыть окно, а через полчаса на перевале приходилось включать печку.

Посёлки появлялись в маленьких бухтах: десяток домов вдоль воды, магазин с единственной бензоколонкой, старый деревянный отель и паб на первом этаже.

Через несколько минут всё оставалось позади.

У летних кафе убрали столики, лодки вытащили на берег, а по пустым парковкам ветер гонял листья.

Я ехал вдоль залива и снова выбирал себе дом.

Небольшой.

С видом на воду.

Устраивался на работу в ближайшем городе, покупал лодку и заводил собаку.

Через несколько километров вспоминал, что не люблю вставать рано на рыбалку, лодку нужно постоянно чинить, а собаку нельзя оставлять одну на двенадцать часов.

Дом продавался.

Я выбирал следующий.

Так за вечер сменил несколько мест жительства, не потратив ни доллара.

Ближе к краю полуострова стало слишком холодно для ночлега в машине.

Тело тоже начало намекать, что романтика затянулась.

В приложении нашлась единственная работающая гостиница в радиусе ста пятидесяти километров.

Когда я свернул с дороги, передо мной оказался бывший монастырь.

Огромное каменное здание стояло на возвышении над водой. На нескольких этажах шли ряды узких окон. К входу вела дорожка между старыми деревьями.

Над дверью горел один фонарь.

Парковка была пустой.

Во всём здании светились два окна.

Я несколько минут сидел в машине и смотрел на остальные тёмные окна.

Потом всё-таки вышел.

Мужчина и женщина за стойкой подняли головы.

Они посмотрели на меня так, будто сегодняшний день для них уже закончился.

Мужчина сказал что-то по-французски.

Я дождался паузы.

— I need a room.

Эту фразу я знал.

За весь разговор только эту фразу поняли мы оба.

Мужчина назвал цену, показал её на калькуляторе и достал ключ.

Переговоры завершились успешно.

Он провёл меня по длинному коридору. Шаги гулко отдавались в каменном коридоре.

Комната была маленькой: узкая кровать, стул, шкаф и раковина у изголовья. Высокое окно выходило на залив.

Когда я сел, пружины заскрипели так громко, будто сообщили всему зданию точный вес нового постояльца.

Я поел, лёг и некоторое время смотрел в потолок.

Спать не хотелось.

Две недели я почти постоянно находился в движении. Каждый день появлялись новые дороги, города, горы и заправки. Даже ночью мимо шли грузовики, шумел ветер или навигатор требовал развернуться.

Теперь ничего не происходило.

Я вышел из комнаты.

Коридор разделился надвое. За поворотами попадались лестницы, ниши и маленькие комнаты без окон.

Каждая кладовая казалась бывшей сокровищницей.

Фантазия отказывалась верить, что монахи тоже где-то хранили швабры.

На стенах остались светлые прямоугольники от снятых картин или икон. Деревянные перила были гладкими от чужих рук. Ступени поскрипывали.

Из окна был виден залив. Низкие облака почти касались воды. Далеко в тумане через равные промежутки вспыхивал маяк.

В конце коридора стояли двустворчатые двери.

Одна была открыта.

За ней находился большой тёмный зал.

Когда-то здесь была часовня.

Высокий потолок терялся в полумраке. Вдоль стен стояли колонны. Большинство скамей убрали, осталось лишь несколько стульев.

У дальней стены возвышался старый орган.

Тёмный, почти чёрный. Трубы уходили вверх. Клавиши пожелтели, на деревянных панелях виднелись трещины и потёртости.

Я сел на банкетку и положил руки на клавиши.

В зале слышался ровный шум воды.

Очень далеко, будто залив находился не за стенами, а под самим зданием.

За две недели я успел наговориться даже с теми, кого рядом давно не было.

За них обычно отвечал тоже я.

Здесь было тихо.

Я не нажал ни одной клавиши.

Посидел, пока не замёрзли ноги.

Обратную дорогу нашёл не сразу, но наконец увидел знакомую дверь.

Одеяло было большим и тяжёлым.

Его хватало с запасом.

Я завернулся и почти сразу уснул.

Утром монастырь выглядел обычным старым зданием: серые стены, мокрая трава, птицы на карнизах. За домом склон спускался к воде.

Я отдал ключ, загрузил вещи и поехал дальше.

До крайнего мыса оставалось меньше ста километров.

Дорога закончилась возле воды.

Дальше были только скалы, залив и тропа, уходившая вдоль берега.

Я оставил машину и пошёл пешком.

Ветер сбивал с ног. Внизу разбивались волны. Чайки почти неподвижно висели над скалами.

На самой дальней точке стояло несколько человек. Они фотографировали воду и друг друга.

Я отошёл в сторону, достал последний шоколадный батончик и развернул.

Обёртку сразу вырвало из пальцев.

Красивое завершение путешествия пришлось отложить.

Несколько минут я, матерясь сквозь зубы, прыгал по мокрым валунам за клочком фольги.

Наконец прижал его к камню кроссовком.

Потом сел, съел батончик и посмотрел на воду.

Дорога, которая почти три недели всё время шла дальше, здесь закончилась.

Можно было ехать обратно.

На обратном пути города уже не требовали, чтобы я в них поселился.

Если нравился дом у воды, я просто смотрел.

Если возле трассы появлялось озеро, не покупал лодку хотя бы мысленно.

В Тандер-Бей снова остановился у воды.

Монету бросать не стал.

Двух долларов было достаточно.

К концу поездки машина пахла кофе, картошкой фри, грязной одеждой и человеком, который слишком долго считал её гостиницей.

В банковском приложении уже появилось напоминание о первом платеже по тем самым четырём тысячам.

В город я въехал ночью.

Знакомые светофоры переключались над пустыми улицами. Магазин возле дома уже закрылся.

Я припарковался и некоторое время сидел за рулём.

После одиннадцати тысяч километров дорога от парковки до подъезда казалась подозрительно короткой.

Потом занёс матрас, сумки, одежду, пустые бутылки и чёрный чемоданчик с инструментами, который за всю поездку так ни разу и не открыл.

В квартире пахло закрытыми окнами.

Я заглянул в холодильник.

Там лежали горчица и половина луковицы.

Борща не было.

Я принял душ, поставил телефон на зарядку, завёл будильник и лёг в кровать.

Она была ровной и непривычно неподвижной.

За окном прошла машина. Свет фар скользнул по потолку и исчез.

На секунду снова появилась ночная дорога.

Потом я закрыл глаза.

Утром нужно было вставать к шести.

Джек Лондон об этой части приключений писал мало.