Горе-рыболов

На свою тридцать четвертую рыбалку я отправлялся в состоянии легкого ментального анабиоза, который обычно наступает у офисного сотрудника после закрытия квартального KPI. В этом состоянии человек уже не реагирует на внешние раздражители, не боится увольнения, а опасается лишь одного — возвращения домой без вещественных доказательств своей маскулинности. Мой камуфляжный костюм помнил времена, когда аббревиатура «HR» звучала как марка холодильника, а не как диагноз.

Марина стояла в коридоре, излучая такую концентрированную токсичную экологичность, что рядом с ней хотелось назло выпить бензина. Она держала сковородку с таким видом, будто это был элемент судебного процесса. — Если приедешь пустой, Леонид, — сказала она голосом искусственного интеллекта, — я перепишу дачу на маму. Без права выкупа.

Пятьдесят километров до реки Гнилуши я преодолел на одном дыхании. Катастрофа, как и полагается любому эффективному стартапу, вскрылась на этапе релиза. Пластиковый бокс с элитным навозным червем, купленным у профессиональных копателей за баснословные деньги, остался томиться в домашнем холодильнике, аккурат между безлактозным молоком и хумусом. Возвращаться назад — означало добровольно сдать паспорт Марине и признать себя банкротом в сфере семейных отношений.

На берегу уже сидел Михалыч — местный речной стоик в куртке цвета увядшего борщевика. Лицо его выражало вековую печаль русского Севера, а один уцелевший зуб кокетливо поблескивал на солнце. — Спец из города приехал, — прошамкал он, глядя на мою пустую коробку для наживки. — Чем карася удивлять будешь? Презентацией?

Я молча открыл рюкзак с сухпайком, который Марина собрала мне с заботой тюремного надзирателя. Первым номером нашей программы шла крабовая палочка — гастрономический суррогат, рожденный фантазией химиков. Я расчленил этот бело-розовый цилиндр канцелярским ножом. Логика была безупречной: если в карасе есть хоть капля корпоративной солидарности, он обязан клюнуть на продукт из рыбы ценных пород, выращенной в лабораториях Мытищ. Палочка на крючке выглядела как дорогой суши-ролл для бедных. Увы, подводный мир Гнилуши к импортозамещению оказался не готов. Через три минуты вода растворила концепт, оставив на крючке лишь бледные лохмотья крахмала.

— Карась нынче пошел разборчивый, — заметил Михалыч, прихлебывая мутную жидкость из пластикового стакана. — Ему бренд подавай.

Тогда я достал колбасу «Салями премиум» — четыреста девяносто рублей за сто грамм в нарезке. Это был тяжелый люкс. Я насадил кружок колбасы на крючок, завернув его элегантным конвертом, словно приглашение на модный показ. Поплавок замер. Он стоял не шелыхаясь полчаса, демонстрируя абсолютную стабильность нашей экономики. Рыба игнорировала шпик, чеснок и глутамат натрия. Возможно, караси сидели на безглютеновой диете.

Внутренний менеджер внутри меня требовал антикризисных мер. Из кармана куртки я извлек пакет мармеладных червей со вкусом кока-колы, конфискованных у младшего сына. Они были кислотно-зелеными, полупрозрачными и гнулись с грацией цирковых тюленей.

— О, нанотехнологии пошли, — оживился Михалыч. — Ты ему еще подписку на «Яндекс Плюс» предложи.

Я насадил силиконового гада на крючок. Прошло сорок минут тишины. Я уже мысленно перебирал формулировки для объяснительной перед Мариной, как вдруг поплавок без всяких предупредительных сигналов вертикально ушел на дно. Удилище хрустнуло, как сухой сук. Леска натянулась с противным гитарным звоном. На том конце провода явно сидело что-то массивное, недвижимое и злое, словно генеральный директор на утренней летучке.

— Тащи, Михалыч! — заорал сосед, роняя стакан. — Сом! Не меньше пуда!

Я уперся ногами в прибрежную глину. Мой камуфляж трещал по швам в районе подмышек. Мы боролись долго. Это не было противостояние человека и рыбы, это была дуэль человека и тектонического пласта. Наконец, разрывая ковер из ряски и поднимая со дна вековые залежи ила, на поверхность с тяжелым всхлипом показался... фаянсовый унитаз. Изделие завода «Стройфарфор» 1982 года выпуска, покрытое благородной зеленой патиной и речными ракушками. Крючок намертво заклинило в районе сливного сифона.

Михалыч медленно снял кепку. На реке воцарилась тишина, какую можно встретить разве что в налоговой инспекции после проверки. — Да, — тихо произнес он. — На мармелад такого крупного я еще не видел.

Я посмотрел на этот памятник советской сантехнике. В моей голове произошел тектонический сдвиг. Вся фальшь этого мира, с его отчетами, Маринами и крабовыми палочками, рассыпалась. Я аккуратно взвалил этот тридцативедерный фаянсовый трофей на плечо и потащил к багажнику.

Домой я явился в полночь. Марина ждала в прихожей, скрестив руки на груди, готовая зачитать приговор. — Ну? И где улов, добытчик? — сцедила она.

Я с глухим, монументальным грохотом опустил покрытый ракушками и тиной унитаз на ламинат тридцать третьего класса износостойкости. Вода из сифона медленно потекла к ее домашним тапочкам. — В этой реке больше нет рыбы, Марина, — сказал я с абсолютным, кристальным спокойствием, глядя ей прямо в переносицу. — Но я поймал первоисточник. Зачем нам караси, если я добыл колыбель цивилизации? Теперь комфорт сам пришел к нам.

Марина открыла рот, но звуки оттуда не вышли. Она смотрела на этот фаянсовый артефакт, и вся ее токсичная экологичность испарилась перед лицом чистой, первобытной сантехники. Я прошел на кухню, налил себе холодной воды и понял: матрица сломана навсегда.