Инструкция по сборке счастья.

Набор для счастливой жизни я купил в магазине «Всё для души» — это такой гипермаркет, где между стеллажами с эзотерикой и ковриками для йоги бродят люди с глазами умерших карпов. Я пришёл туда за подушкой для медитации, но подушка стоила как крыло от самолёта, а набор для счастливой жизни — всего тыщу двести. На коробке улыбался человек, и улыбка у него была такого качества, будто её нарисовали под дулом пистолета. «Полный комплект», — гласила наклейка. «Семья, карьера, душевный покой — всё в одной упаковке».

На кассе девушка с бейджем «Кассир-философ» пробила набор и сказала:

— Возврату не подлежит.

— Я знаю, — ответил я. — Это же счастье.

Она посмотрела на меня с такой вековой печалью, что стало ясно: она пробивает это счастье восемь часов в день пять дней в неделю и пока ни разу не видела, чтобы оно сработало. Я хотел спросить, бывает ли гарантия, но решил не издеваться над человеком, который стоит за кассой в магазине, где счастье продаётся в картонной коробке.

Дома я вскрыл упаковку кухонным ножом и испытал первое разочарование, которое в инструкции — если бы я мог её прочитать — вероятно, называлось «этап принятия». Внутри лежали сотни мелких деталей. Болты, шурупы, пластиковые заглушки, деревянные чопики, какие-то металлические пластины с отверстиями, напоминающие хирургические инструменты. И — одна лишняя гайка. Она лежала в углу коробки с видом существа, которое точно знает, зачем оно здесь, но категорически отказывается делиться этим знанием.

Инструкция была напечатана на языке, который выглядел так, будто суахили и эльфийский провели ночь вместе в пьяном угаре. Пиктограммы изображали человечка, который то улыбался, то плакал, то стоял на голове, то, кажется, подавал на развод. Я перевернул лист — на обратной стороне был тот же человечек, но уже с гайкой в руке, и выражение лица у него было такое, какое бывает у людей, нашедших ответ, но забывших вопрос.

Жена — Лена — заглянула в коробку и сказала:

— Это что, из «Всё для души»?

— Набор для счастливой жизни, — ответил я с достоинством.

— За тыщу двести?

— Полный комплект. Семья, карьера, душевный покой.

Лена посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который принёс домой енота и утверждает, что это инвестиция в будущее. Её маникюр — идеальный, цвета «сдержанная агрессия» — скользнул по инструкции.

— Тут даже по-русски не написано.

— Счастье, Лена, не имеет национальности.

— Угу, — сказала она. — А возврат — имеет. Но ты, я вижу, уже прошёл эту стадию.

Я начал с семьи. На странице три человечек держал за руки двух других человечков, и между ними были нарисованы болты. Я интерпретировал это буквально: взял три пластины, соединил болтами, прикрутил сверху пластиковую заглушку — получилась конструкция, похожая на клетку для хомяка. Лена посмотрела на неё и сказала, что в этой семье ей дышать нечем. Я добавил отверстий. Она сказала, что теперь это похоже на дуршлаг. Я признал, что семья получилась не идеально, и перешёл к карьере.

Карьера, судя по пиктограмме на странице семь, представляла собой вертикальную конструкцию из пластин и шурупов, увенчанную чем-то вроде флага. Я собирал её сорок минут. Пальцы уже ныли, спина протестовала, а шея издала звук, какой издаёт несмазанная дверь, — то ли от усталости, то ли от сочувствия к моему интеллекту. Карьера стояла на кухонном столе и слегка кренилась — как человек, сделавший головокружительную карьеру, но забывший, зачем ему это было нужно. Она была примерно тридцать сантиметров в высоту и выглядела как модель офисного здания, спроектированного архитектором, который ненавидит людей. Я уже начал испытывать что-то вроде профессиональной гордости, когда приоткрылось окно, сквозняк прошёл по кухне с безразличием стихийного бедствия — и карьера рухнула. Завалила солонку, поцарапала стол и рассыпалась на шесть деталей.

Лена посмотрела на обломки и сказала:

— Ну, по крайней мере, реалистично.

Я собрал её заново. Она рухнула снова. Я собрал третий раз, усилив основание двумя дополнительными болтами. Она простояла четыре минуты — рекорд, — а потом завалилась набок, увлекая за собой сольницу. Кажется, в этот момент я начал понимать, что имела в виду пиктограмма на странице семь, где человечек плачет.

Душевный покой я собирал дольше всего. Пиктограмма на странице двенадцать изображала человечка, сидящего на чём-то плоском с абсолютно пустым лицом. Я перебрал несколько конфигураций. Ничего не походило на покой. Всё походило на то, что нужно прикрутить, но непонятно к чему. Я попробовал соединить детали из провалившейся карьеры с деталями семьи — получилась клетка для хомяка на ножках, что, возможно, и было метафорой, но не той, на которую я рассчитывал. Лишняя гайка лежала рядом и молчала, как Будда.

В какой-то момент Лена вернулась на кухню, посмотрела на мои руки — красные, с отпечатками болтов на подушечках пальцев — и сказала:

— Может, хотя бы поищем перевод инструкции в интернете?

— Счастье, Лена, не переводится, — ответил я, и она ушла спать с выражением лица человека, который понял, что его муж потерян для общества.

К трём часам ночи кухонный стол был завален обломками семьи, карьеры и душевного покоя. Я сидел среди деталей и чувствовал то, что в инструкции, возможно, называлось «этапом просветления», но больше напоминало лёгкое пищевое отравление. Пальцы не слушались. Спина ныла. Лишняя гайка лежала на столе и смотрела на меня с состраданием, которое я находил оскорбительным.

И тогда я перестал читать инструкцию.

Я просто взял четыре пластины, четыре болта и крышку. Соединил. Получилась табуретка. Она была кривая. Она шаталась. Табуретка стояла так, словно всю жизнь мечтала стать современным искусством — и наконец получила свой шанс. Лишняя гайка по-прежнему лежала на столе — я не нашёл ей применения ни в семье, ни в карьере, ни в душевном покое, ни даже в табуретке.

Я сел.

Табуретка скрипнула, но выдержала. Я сидел на ней, и мне было нормально. Не хорошо, не плохо — нормально. Подо мной была шаткая табуретка, собранная из набора для счастливой жизни, а вокруг лежали обломки всего, что я пытался построить по чужой инструкции на непонятном языке. Я налил чай. Чай был горячий. Табуретка — нет. И в этом, подумал я, уже было что-то похожее на ответ.

Утром Лена вышла на кухню и увидела меня — сидящего на табуретке, пьющего чай, с лишней гайкой на столе рядом.

— Ну как, — спросила она, — счастье собрал?

— Нет, — сказал я. — Но я сижу. И она пока не развалилась.

Лена посмотрела на табуретку. Потом на меня. Потом снова на табуретку. И налила себе чай.