Всё должно быть прекрасно

1897 год

Аполлон Евграфович Воздвиженский в третий раз дошёл до слов «и душа, и мысли» и снова поставил рядом знак вопроса.

Первые два получились ровными. Третий вытянулся в крючок.

Он отложил карандаш, потёр переносицу и придвинул книгу ближе к лампе.

Новый сборник пьес Чехова пах типографской краской. Страницы ещё сопротивлялись пальцам и норовили закрыться. На полях уже теснились пометки, вопросительные знаки и короткие возражения.

Чернила расплывались.

Впрочем, возможно, дело было не в чернилах.

— Нет, Антон Павлович, так мы с вами ни до чего не договоримся, — сказал Аполлон Евграфович. — Фраза прекрасна, а почему её произносит именно этот человек — извольте догадываться сами.

За дверью послышался шорох.

— Ты опять споришь с книгой так громко, будто Чехов сидит напротив? — спросила Мария Павловна.

Она вошла в кабинет, запахивая на груди серую шаль.

— Было бы гораздо удобнее, если бы он действительно сидел напротив. Я задал бы ему несколько вопросов и, возможно, уже лёг спать.

Мария Павловна посмотрела на пустое кресло.

— Судя по твоему виду, господин Чехов отвечать отказывается.

— В том-то и беда. Говорит он много, пишет превосходно, а как доходит до объяснений — оставляет читателя одного посреди тумана.

На краю стола стоял холодный чай. Рядом лежала тарелка с нетронутым пирогом.

Мария Павловна взяла тарелку.

— Ты даже пирога не попробовал.

— Неправда. Я откусил кусок ещё тогда, когда он был способен доставить человеку удовольствие.

Она потрогала пирог.

— Он уже несколько часов здесь стоит.

— Именно поэтому теперь у нас обоих нет причин торопиться: ни у меня, ни у пирога.

— Аполлон, уже четвёртый час. Ты опять просидишь до утра, а завтра будешь уверять, что у тебя просто дурное настроение.

— Я ничего не стану уверять. У меня действительно будет дурное настроение, если я оставлю статью недописанной.

Она подошла к столу и заглянула через его плечо.

На верхнем листе было написано:

«О новой пьесе господина Чехова, в которой автор вновь уклоняется от прямого ответа».

— Опять Чехов, — сказала она. — После «Чайки» ты три дня разговаривал со всеми так, словно каждый из нас лично испортил тебе русскую литературу.

— Три дня — явное преувеличение.

— На четвёртый ты просто перестал разговаривать.

Мария Павловна взяла со стола несколько листов.

— Маша, верни. Там ещё не всё приведено в порядок.

— Потому и хочу прочитать, пока ты не привёл в порядок всё, кроме смысла.

Она отступила от стола прежде, чем он успел забрать листы, и прочла:

— «Вместо мысли читателю предлагается туман, в котором каждый волен увидеть то, что принёс с собой».

Мария Павловна подняла глаза.

— Жестоко.

— Но справедливо.

— В прошлом месяце ты утверждал, что хороший писатель не должен объяснять читателю каждую мелочь.

— Если ему действительно есть что не объяснять.

— А у Чехова, по-твоему, нечего?

Аполлон Евграфович протянул руку.

Мария Павловна вернула листы.

— В том-то и досада, что он умеет писать, — сказал он. — Плохого автора можно закрыть и больше о нём не вспоминать. С хорошим приходится разбираться.

— Может быть, ты просто чего-то не понял?

Он медленно поднял голову.

— Я двадцать семь лет занимаюсь литературой.

— Я помню. Именно поэтому и спрашиваю.

Аполлон Евграфович выровнял листы по краю стола.

— Ты пришла защищать Чехова или укладывать меня спать?

— Я пришла уложить тебя спать. Чехов, насколько я понимаю, в моей защите не нуждается.

— Странный ты избрала способ.

— Других ты всё равно не слышишь.

Она коснулась его руки и нахмурилась.

— У тебя пальцы ледяные.

— В комнате прохладно.

— Здесь душно. Я едва дышу.

— В таком случае холод имеет иное происхождение.

— Вот это меня и беспокоит.

Мария Павловна потрогала его лоб. Он отстранился.

— Полно, Маша. Я не ребёнок.

— Ребёнка хотя бы можно уложить силой. С тобой приходится вести переговоры.

— Я лягу, как только закончу страницу.

— Два часа назад ты собирался закончить абзац.

— Работа разрослась.

— Нет, Аполлон. Это ты в неё закопался.

Она поправила ему воротник.

— Оставь статью хотя бы на час. Чехов до утра никуда не денется.

— Именно такая уверенность и погубила немало своевременных рецензий.

— А тебя, боюсь, погубит уверенность, что без твоей рецензии утро не наступит.

Он хотел возразить, но передумал.

Мария Павловна направилась к двери.

— Маша.

Она обернулась.

— Что?

— Пирог оставь.

— Он совсем холодный.

— Тем лучше. Хуже с ним уже ничего не случится.

Она поставила тарелку обратно.

На пороге задержалась.

— Так что же, совсем плох твой Чехов?

Аполлон Евграфович посмотрел на книгу.

— Нет. В том-то и несчастье. Был бы плох — я давно лёг бы спать.

Мария Павловна покачала головой и вышла.

Черновик статьи Аполлон Евграфович сложил вчетверо и убрал во внутренний карман сюртука: утром предстояло заехать в редакцию.

В кабинете снова стало тихо.

За окнами изредка проезжали экипажи. Стекло в раме чуть дрожало. Лампа коптила, хотя Аполлон Евграфович уже дважды поправлял фитиль.

Он вернулся к сцене.

«В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».

— Должно, — пробормотал он. — Но почему об этом говорит именно этот господин? И почему я должен верить ему на слово?

На полях появилась запись:

«Изящная фраза, не поддержанная характером произносящего её лица».

Он подумал и добавил:

«Автор вновь заменяет ясную мысль красивым изречением».

Перо царапнуло бумагу и оставило кляксу.

Аполлон Евграфович потянулся за промокательной бумагой.

Пальцы не сомкнулись.

Лампа вдруг вытянулась вверх и наклонилась. Стол медленно ушёл из-под локтя.

Последним он услышал стук колёс за окном.

✦ ✦ ✦

Автомобильный сигнал ударил почти над головой.

Аполлон Евграфович открыл глаза.

Прямо на него двигалась чёрная блестящая стена с двумя ослепительными огнями.

Он вскинул руку.

Стена остановилась почти у самых сапог.

Сбоку распахнулась дверь. Из машины выскочила молодая женщина.

— Вы с ума сошли? Вы зачем посреди дороги стоите?

Аполлон Евграфович отступил к обочине.

— Не кричите. Я прекрасно слышу вас и на таком расстоянии.

— А машину вы тоже прекрасно видели?

Он посмотрел на чёрный кузов.

— Я видел нечто, стремительно двигавшееся прямо на меня. Назвать это машиной мне пока трудно.

— Вы прямо под колёса вышли!

— Если бы я понимал, что у этой вещи есть колёса и она способна двигаться без лошадей, я, вероятно, повёл бы себя осторожнее.

Она быстро подошла, но он выставил ладонь.

— Прошу вас, остановитесь. Я ещё не понял, где нахожусь и что происходит, поэтому не хотел бы, чтобы ко мне прикасались.

Девушка остановилась.

— Вы ранены? У вас колено в крови.

Аполлон Евграфович посмотрел вниз.

— До этой минуты я этого не замечал.

— Головой не ударились?

— Возможно, ударился. Но вспомнить сам удар, как вы понимаете, не могу.

Она достала из кармана узкий чёрный предмет. Экран осветил её лицо.

— Что это у вас?

— Телефон. Я звоню в скорую помощь.

— Не нужно. Сначала объясните, где я, что это за место и почему по нему носятся железные экипажи без лошадей.

— Вы стояли посреди дороги, чуть не попали под машину и теперь спрашиваете, что такое телефон. Врачи вам всё-таки нужны.

— Я уже понял, что происходит что-то не подающееся разуму, м что эта повозка называется машиной. Ваше объяснение было достаточно громким.

Она посмотрела на него внимательнее.

На Аполлоне Евграфовиче был тёмный сюртук, жилет, высокий воротничок и запылённые сапоги.

— Вы из театра?

— Нет. И, судя по вашему вопросу, выгляжу я сейчас не вполне обычно.

— Съёмки где-то идут?

— Простите, какие съёмки?

Девушка подняла телефон, будто собираясь его сфотографировать, но, заметив его взгляд, опустила руку.

— Ладно. Как вас зовут?

— Аполлон Евграфович Воздвиженский.

— А покороче можно?

— Можно. Но тогда это будет уже не моё имя.

— Мне нужно как-то к вам обращаться.

— Я назвал вам и имя, и отчество. По-моему, этого вполне достаточно.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказала она. — Аполлон Евграфович. Я Лера.

Он продолжал ждать.

— Валерия Сергеевна, — добавила она.

— Вот теперь мы представлены как следует.

По дороге с гулом пронеслась ещё одна машина.

Аполлон Евграфович резко обернулся.

— Будьте добры, скажите, где именно мы находимся.

— На объездной дороге.

— Возле какого города?

Она назвала город.

Название было ему знакомо. Однако никакой объездной дороги возле этого города не существовало.

— Какое сегодня число?

— Двадцать первое марта.

— А год?

Лера помолчала.

— Две тысячи двадцать шестой.

Аполлон Евграфович посмотрел на неё.

— Если это шутка, то выбрали вы для неё не самое удачное место.

— Я не шучу.

— В таком случае вы ошибаетесь.

— Насчёт года?

— Люди ошибаются и в вещах, которые проверить гораздо легче.

Она оглянулась на дорогу.

— Здесь опасно. Вам нельзя оставаться на обочине. Садитесь в машину, потом будем разбираться.

— Я не могу отправиться неизвестно куда с женщиной, которую увидел несколько минут назад.

— А остаться здесь, где вас снова кто-нибудь переедет, можете?

Мимо прошла тяжёлая фура. Поток воздуха ударил в лицо.

Аполлон Евграфович отступил ещё дальше от дороги.

Лера открыла переднюю дверь.

— Я не предлагаю вам довериться мне навсегда. Доверьтесь хотя бы до ближайшего безопасного места.

Он заглянул внутрь. Два кресла, блестящая панель, непонятные знаки и приборы.

— А где лошадь?

Лера на секунду закрыла глаза.

— Лошади нет.

— Тогда что приводит этот экипаж в движение?

— Бензин. Точнее, двигатель, который работает на бензине.

Аполлон Евграфович ещё раз осмотрел машину.

— Вам придётся объяснить это подробнее. Желательно так, чтобы после объяснения вопросов стало меньше, а не больше.

— Объясню потом. Только сначала сядьте.

Он сел.

Дверь закрылась почти беззвучно.

Женский голос произнёс:

— Через двести метров поверните направо.

Аполлон Евграфович обернулся.

Заднее сиденье было пусто.

— Простите, кто это сказал?

— Навигатор.

— Я понял имя. Где находится сама женщина?

Лера показала на экран.

— Это не женщина. Это программа в телефоне.

— Голос женский.

— Он записан. Внутри прибора никого нет.

— И этот прибор знает, куда нам ехать?

— Знает маршрут.

— Тогда поезжайте. Но, прошу вас, не так быстро, как вы ехали прежде.

Машина тронулась.

Аполлон Евграфович вцепился пальцами в край сиденья. Деревья поплыли назад, а затем слились в тёмную полосу.

— С какой скоростью мы движемся?

— Сейчас семьдесят километров в час.

— Это скорость или покушение?

— Здесь разрешено семьдесят.

— Разрешено — не значит обязательно. Уменьшите, пожалуйста.

— Если ехать слишком медленно, нам начнут сигналить.

— Пусть сигналят. К этому звуку я уже почти привык.

Лера сбросила скорость.

— Так лучше?

— Теперь я хотя бы различаю отдельные деревья. Это обнадёживает.

Он всё ещё не отпускал край сиденья.

— У вас есть документы? — спросила Лера.

Аполлон Евграфович проверил карманы. Достал часы, платок, карандаш и сложенные вчетверо листы статьи.

Лера взглянула на часы.

— Они настоящие?

— Насколько мне известно, да. Принадлежали моему отцу.

— Я спрашиваю, они старинные или современная копия.

— Они показывают время хуже современных, но делают это честно. Если отстают, то хотя бы не притворяются точными.

Лера улыбнулась.

— Адрес помните?

— Улица Колокольная, дом купца Рябинина, квартира над аптекой.

— А город?

Он назвал город.

— Отсюда примерно семьсот километров.

— Сколько займёт дорога?

— На машине часов восемь. Может быть, немного больше.

— Восемь часов? За семьсот километров?

— Самолётом быстрее. Сам полёт занял бы около часа.

Аполлон Евграфович повернулся к ней.

— Семьсот километров за один час?

— Примерно. Но сначала нужно доехать до аэропорта, зарегистрироваться, пройти проверку.

— И всё это люди проделывают ради службы?

— Не только. В отпуск летают, к родственникам, на встречи. Иногда просто на выходные.

Он посмотрел в окно.

— Странно. Расстояние вы почти уничтожили, а времени у вас, судя по всему, всё равно не прибавилось.

Телефон в держателе загорелся. Пришло сообщение.

— Будьте добры, скажите, который час.

— Девять двадцать.

Он открыл свои часы.

Стрелки показывали без четверти четыре.

— Остановились, — сказал он. — Вероятно, в тот самый момент, когда остановилось всё остальное.

— Может, батарейка села.

— В этих часах нет батарейки.

— Тогда их давно не заводили.

Аполлон Евграфович посмотрел на неё.

— Какой завод имеет отношение к часам?

— Я не про фабрику. Механизм нужно завести ключом или головкой.

— А, вот вы о чём. Простите. Ваш язык пока кажется мне не менее загадочным, чем ваши машины.

После этого Лера заговорила медленнее и почти перестала употреблять короткие слова, значение которых он не мог определить по контексту.

Аполлон Евграфович это заметил.

✦ ✦ ✦

Дом Леры стоял на окраине небольшого посёлка.

Перед воротами она нажала кнопку, и створки разъехались сами.

Аполлон Евграфович проводил их взглядом.

— У вас, похоже, к каждой вещи приставлен невидимый слуга.

— Почти. Правда, время от времени эти слуги ломаются и требуют денег.

— Тогда они не слишком отличаются от видимых.

В доме Лера усадила его на кухне, подала воду и принесла аптечку.

— Покажите колено. Нужно хотя бы промыть ссадину.

— Валерия Сергеевна, уверяю вас, я в состоянии сам позаботиться о собственном колене.

— В состоянии — не значит, что сделаете. Брюки у вас порваны, кровь уже засохла, а вы до сих пор об этом забывали.

Он посмотрел вниз. Ткань возле колена была разорвана. На ней темнело небольшое пятно, под которым виднелась ссадина.

— В таком случае извольте.

— Что именно?

— Делайте то, что собирались. Я не стану мешать.

Лера достала телефон.

— Одну секунду. Я хочу проверить, правильно ли поняла слово.

Она набрала: «извольте значение».

На экране появилось объяснение.

— А. То есть вы разрешаете.

— Именно.

— Почему не сказать просто «да»?

— Потому что «да» лишь выражает согласие, а «извольте» ещё и приглашает действовать. Хотя, признаю, в вашем случае различие получилось чрезмерно тонким.

— Уже понимаю, что с вами будет непросто.

— Это чувство, Валерия Сергеевна, у нас взаимное.

Лера обработала ссадину, заклеила её пластырем и поставила перед ним тарелку с разогретой едой.

— Поешьте. Вы выглядите так, будто с вечера ничего не ели.

— С вечера я спорил с Чеховым. Это занятие действительно плохо сочетается с ужином.

Она вернулась с тонким серебристым устройством, поставила его на стол и подняла крышку.

Экран загорелся.

— Это тоже разновидность телефона? — спросил Аполлон Евграфович.

— Ноутбук. На нём можно работать, читать, разговаривать с людьми, смотреть фильмы.

— То есть вы собрали письменный стол, библиотеку, театр и телеграф в одну небольшую коробку?

— Примерно так.

— В таком случае размеры этой коробки обманчивы.

Лера села напротив.

— Попробуем найти вас в интернете.

— Каким образом человек может находиться внутри прибора?

— Не человек. Информация о нём.

— Тогда сначала объясните, что такое интернет.

Она задумалась.

— Это большая система, в которой соединены компьютеры по всему миру. Через неё можно искать сведения, читать книги, отправлять письма, разговаривать и смотреть изображения.

— Библиотека?

— В том числе.

— Газета?

— И газета.

— Телеграф?

— Тоже.

— Значит, вы создали устройство, которое делает всё сразу, но не можете объяснить его одним словом.

— Примерно поэтому объяснение и получается длинным.

— Тогда не объясняйте. Покажите.

Лера положила пальцы на клавиши.

— Воздвиженский Аполлон Евграфович. Год рождения?

— Тысяча восемьсот сорок третий.

Пальцы остановились.

— Повторите, пожалуйста.

Он повторил.

— Может быть, всё-таки тысяча девятьсот сорок третий?

— Валерия Сергеевна, я ещё способен помнить год собственного рождения.

Лера медленно набрала дату.

На экране появились строки.

Она стала читать молча.

— Судя по вашему лицу, вы что-то нашли. Что там написано?

— Человек с таким именем действительно существовал. Литературный критик и публицист.

— Это уже обнадёживает. По крайней мере, я не исчез бесследно.

— Родился в тысяча восемьсот сорок третьем году.

— Продолжайте.

Лера подняла глаза.

— Умер в тысяча девятьсот первом.

Аполлон Евграфович не сразу понял.

Он посмотрел на экран, потом на свои руки.

Губы едва заметно шевельнулись.

— Значит, мне осталось четыре года…

Он не договорил.

Попытался открыть крышку часов. Палец дважды соскользнул с защёлки.

— Месяц указан?

— Нет. Здесь только год.

— А причина смерти?

— Тоже не указана.

Он закрыл часы и убрал их в карман.

— Что ещё они сочли достойным сохранить?

Лера прокрутила страницу.

— Жена — Мария Павловна Воздвиженская.

Аполлон Евграфович поднял голову.

— Написано, сколько она прожила после меня?

— Сейчас посмотрю.

Она начала набирать имя.

— Не надо.

Лера остановилась.

— Вы не хотите знать?

Он долго смотрел на строку с именем жены.

— Не надо, — повторил он тише.

Лера убрала руки с клавиатуры.

В доме было тихо. За окном мерно работал разбрызгиватель. Вода ударяла по траве, исчезала из поля зрения и возвращалась.

Аполлон Евграфович взял стакан, но пить не стал.

— Там сказано, были ли у нас дети?

— Написано, что детей не было.

Он кивнул.

— Это верно.

Ещё несколько секунд он сидел неподвижно.

Потом поставил стакан, поправил воротник и выпрямился.

— Что ещё обо мне известно?

— Немного. Вы печатались в журналах. Несколько статей упоминаются в старых библиографических справочниках.

— Значит, не всё пропало.

— Не всё. Но подробностей почти нет.

Лера просмотрела страницу до конца.

— Похоже, это всё.

— Для человека, прожившего почти шестьдесят лет, удивительно короткая справка.

Она посмотрела на сложенные листы, лежавшие рядом.

— Вы писали что-то перед тем, как оказались на дороге?

Аполлон Евграфович развернул листы.

На верхнем листе стоял первоначальный заголовок статьи.

— Рецензию на новую пьесу Чехова.

— На какую?

— «Дядя Ваня».

Лера быстро набрала название.

Почти сразу на экране появилось яркое изображение. Молодой человек с аккуратной бородой стоял на фоне серого неба. Рядом крупными буквами было написано:

«В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».

Под изображением:

«Чехов о стандартах красоты, которые мы до сих пор навязываем друг другу».

Аполлон Евграфович придвинул ноутбук.

— Каким образом эти слова оказались на всеобщем обозрении? Книга вышла совсем недавно.

— Для вас недавно. Для нас прошло больше ста лет. Кто-то взял цитату и сделал картинку.

— Зачем?

— Чтобы другие люди увидели, поставили отметку, поделились или поспорили.

— Они спорят о пьесе?

— Сейчас посмотрим.

Лера открыла страницу с текстом.

— Теперь пьесу можно прочитать прямо здесь.

На экране появилась первая страница.

— Это весь текст?

— Весь.

— И любой человек может открыть его немедленно?

— Любой, у кого есть доступ к интернету.

— Не покупая книгу и не отправляясь в библиотеку?

— Не покупая и не отправляясь.

Он наклонился к экрану.

Под первой страницей была вторая. Ниже — третья.

— Покажите тот же текст на телефоне.

Лера открыла пьесу на маленьком экране и положила прибор рядом.

Аполлон Евграфович осторожно провёл пальцем по стеклу. Строки сдвинулись вверх.

Он отдёрнул руку.

— Я ничего не испортил?

— Нет. Проведите ещё раз. Страница просто двигается вслед за пальцем.

Он провёл.

Появилась следующая часть.

Некоторое время в кухне слышалось только тиканье часов.

— Сколько экземпляров этой книги существует?

— В бумаге — не знаю. А здесь экземпляры не считают. Один и тот же текст могут открыть сколько угодно людей.

— Одновременно?

— Да. Из разных городов и стран.

— И что ещё можно найти в этой системе?

— Почти всё, что успели сохранить и перенести в электронный вид.

— Письма Чехова?

Лера набрала запрос.

— Есть.

— Переписку с Сувориным?

— Тоже.

— Пушкина?

Она открыла электронную библиотеку.

— Собрание сочинений, письма, черновики.

— Диккенса?

— На русском или в оригинале?

Он посмотрел на неё.

— Можно прочитать и по-английски?

— Конечно.

Он перестал задавать вопросы.

На экране лежали книги и письма, на собирание которых прежде уходили жизни. Редкие издания открывались одно за другим. Не требовалось ни обращения к владельцу библиотеки, ни рекомендации, ни денег, ни долгой дороги.

Аполлон Евграфович смотрел на список так долго, что Лера перестала торопить его.

— Что читаете вы? — наконец спросил он.

— Сейчас ничего.

— Я спрашиваю не о сегодняшнем утре. Какую книгу вы читали последней?

Лера задумалась.

— Начинала одну. Несколько месяцев назад.

— Как она называлась?

— Не помню.

— А имя автора?

— Тоже не помню.

Он перевёл взгляд на открытые каталоги, потом снова посмотрел на Леру.

Она первой отвела глаза.

— Работа, дела. Не всегда хватает времени.

— Время всегда расходуют на то, что считают необходимым. Вероятно, книги больше не входят в число необходимого.

Лера закрыла несколько вкладок.

— Не у всех.

— Разумеется. Иначе этих библиотек здесь не было бы.

Под картинкой с цитатой уже появились новые комментарии.

— Здесь спорят, — сказала Лера.

— О пьесе или всё-таки об одной фразе?

— Пока об одной фразе.

Аполлон Евграфович придвинул ноутбук.

Первый комментарий гласил:

«То есть, если у человека некрасивое лицо, душа уже не считается? Спасибо за токсичные стандарты».

— Кто это написал?

— Не знаю. Здесь настоящее имя может быть не указано.

— Этот человек читал пьесу?

Лера пролистала ответы.

— Пишет, что не читал и читать не собирается.

Следующий комментарий был короче:

«Классика бодишейминга».

— Последнее слово мне неизвестно.

— Так называют осуждение человека за внешность.

— Но кто именно кого здесь осуждает?

— Они считают, что Чехов осуждает некрасивых людей.

— Эти слова произносит не Чехов, а действующее лицо пьесы.

— Но написал их Чехов.

— Писатель пишет и слова подлецов, и слова глупцов. От этого он не становится ни подлецом, ни глупцом.

— Астров не подлец.

— Вы уже прочитали пьесу?

— Нет.

— Тогда откуда вам это известно?

Лера хотела ответить, но остановилась.

— Хорошо. Давайте посмотрим, кто такой Астров.

— Земский врач. Усталый, много пьёт, занимается лесами.

— И это всё?

— Пока всё, что написано в кратком описании.

— Уже больше, чем знал человек, который обвинил Чехова.

Лера открыла нужную сцену.

— Здесь Астров говорит с Еленой Андреевной. Он считает, что она живёт праздно и губит всё вокруг себя.

— Возможно, считает. Но посмотрите, как он говорит и в каком состоянии.

— Потом он произносит эту фразу. Значит, хочет, чтобы человек был красивым и снаружи, и внутри.

— Это пересказ слов. Я спрашиваю, зачем он их произносит.

— Потому что действительно так думает.

— Возможно. А возможно, он сердится на неё. Или пытается убедить не только её, но и самого себя. Или требует от другого человека той цельности, которой нет в нём самом.

Лера прочла сцену ещё раз.

— Но фраза всё равно красивая.

— Этого я не отрицаю.

— Поэтому её и вытаскивают отдельно. Может быть, Чехов сам виноват, что одна строчка живёт лучше всей пьесы?

Аполлон Евграфович посмотрел на неё.

— Любопытное обвинение. Вы хотите сказать, что автору не следовало писать слишком хорошо, чтобы читатель не забыл обо всём остальном?

— Я хочу сказать, что сильная фраза сама просится отдельно.

— Красота фразы не освобождает читателя от необходимости понять, кто и зачем её произносит.

— Но иногда именно красота и заставляет забыть о контексте.

— Тогда это слабость читателя.

— Или сила автора.

Аполлон Евграфович не ответил.

Ниже кто-то написал:

«Не знаю, что там у Чехова, но от мужчины, который начинает рассказывать, какими должны быть моё лицо и одежда, я бы ушла сразу».

Лера улыбнулась.

— Вот с ней я согласна.

— Она хотя бы честно говорит о собственной реакции и не выдаёт её за разбор пьесы.

— То есть уйти от Астрова ей можно?

— Уйти можно от кого угодно. Даже от человека, который прав.

— А спорить с ним?

— Разумеется.

— А с Чеховым?

— И с Чеховым. Но прежде желательно понять, что именно он сделал, а не спорить с фразой, которую ему приписали.

Лера открыла поле для ответа.

— Напишу, что они вырвали слова из контекста.

— Не употребляйте слово «вырвали». Можно подумать, фраза сопротивлялась.

Лера стёрла несколько слов и напечатала:

«Вы обсуждаете одну реплику отдельно от сцены. Её произносит персонаж, а не Чехов от собственного имени. Сначала прочитайте хотя бы весь разговор».

— Так лучше?

— По крайней мере, теперь ясно, с чем именно вы не согласны.

Ответ пришёл почти сразу:

«Контекст не отменяет проблемность высказывания».

Лера нахмурилась.

— Вот это я и сама не поняла.

Она взяла телефон и набрала запрос.

— Что вы ищете?

— Объяснение слова «проблемность».

Телефон выдал длинное определение.

Лера прочла начало.

— В общем, человек считает фразу вредной даже с учётом сцены.

— Почему именно вредной?

— Он не объяснил.

— Тогда это не довод, а объявление собственного отношения.

— Может, спросить?

— Спросите. Вдруг за словом действительно стоит мысль.

Лера напечатала:

«Что именно в этой реплике остаётся проблемным с учётом сцены и характера Астрова?»

Они подождали.

Ответа не было.

Зато ниже начался спор о личной жизни Чехова. Один человек утверждал, что писатель никогда не был женат. Другой прикрепил фотографию Ольги Книппер. Третий спросил, какое отношение жена имеет к фразе Астрова. Через несколько сообщений участники уже обсуждали развод двух актёров, имён которых Аполлон Евграфович не знал.

— Они забыли, с чего начали.

— Такое здесь бывает.

— Часто?

— Почти всегда, если спор длится достаточно долго.

Телефон Леры звякнул.

Она прочитала сообщение.

— Через пять минут у меня рабочий звонок.

— Обычный телефонный разговор?

— С изображением. Мы будем видеть и слышать друг друга.

— Ваши собеседники находятся далеко?

— Один в другом городе. Второй, кажется, в Германии.

— И оба появятся на этом экране?

— Да.

Аполлон Евграфович посмотрел на ноутбук.

— После всего, что я уже увидел, было бы странно удивляться. Но я всё-таки удивляюсь.

— Я буду наверху минут сорок. Страницу не закрывайте. Можете читать всё, что захотите.

— Благодарю. Вы, сами того не зная, предоставили мне доступ к лучшей библиотеке, какую я мог вообразить.

Лера направилась к лестнице, но остановилась.

— Вы всё съели?

Он посмотрел на пустую тарелку.

— Как видите. Не знаю, что это было, но спорить с едой оказалось значительно легче, чем с Чеховым.

— Уже хорошо.

— Вы начинаете говорить как Мария Павловна.

— Это ваша жена?

— Да.

— Умная женщина.

Аполлон Евграфович посмотрел на строку с её именем, оставшуюся в одной из открытых вкладок.

— Гораздо умнее, чем я привык признавать вслух.

Лера больше ничего не спросила и поднялась наверх.

Через несколько минут оттуда донеслись голоса. Один звучал глухо, другой время от времени прерывался.

✦ ✦ ✦

Аполлон Евграфович остался один.

На экране продолжали появляться комментарии.

Он прочитал ещё несколько, затем закрыл страницу и снова открыл пьесу.

Текст не изменился.

Те же реплики. Те же паузы. Те же слова, возле которых несколько часов назад он поставил вопросительный знак.

Аполлон Евграфович вернулся к началу.

Сначала он читал быстро. Ему уже было известно, где автор уклоняется от прямого ответа, где прячет слабую мысль за настроением, где заставляет действующих лиц молчать вместо того, чтобы говорить.

Через несколько страниц он остановился.

Вернулся назад.

Прочёл снова.

Возле реплики Астрова он нашёл на столе ручку Леры. Осмотрел её, снял колпачок и на листе из блокнота написал:

«Сердится не только на неё».

Ниже:

«Говорит о цельности».

Подумал.

Добавил:

«Сам не целен».

Последнее слово показалось ему неточным. Он зачеркнул его и написал:

«Сам этой цельности лишён».

Прочёл сцену ещё раз.

Потом вернулся к предыдущему действию.

Некоторые реплики, казавшиеся ему пустыми, теперь продолжали то, что было сказано гораздо раньше. Некоторые паузы уже не выглядели отсутствием мысли. Между словами оставалось то, чего персонаж не мог или не хотел произнести.

Аполлон Евграфович отложил ручку.

На листе появилась ещё одна запись:

«Говорит Астров, не автор».

Он долго смотрел на эти слова.

Затем снова открыл начало пьесы.

Когда Лера спустилась, он сидел в той же позе. Рядом стоял пустой стакан. На экране была открыта последняя страница.

— Вы прочитали всё?

— От первой строки до последней. Хотя в некоторых местах господин Чехов по-прежнему делал всё возможное, чтобы испытать моё терпение.

— Значит, пьеса плохая?

— Нет. Плохую пьесу я не стал бы перечитывать целиком.

— Тогда хорошая?

Аполлон Евграфович снял очки.

— Не торопитесь. Между «плохая» и «хорошая» помещается почти вся литература.

Лера села напротив.

— Но вы уже читали её раньше. Что изменилось на этот раз?

Он посмотрел на листок с пометками.

— Я слишком рано решил, что именно должен найти. После этого всё, что не подтверждало мой вывод, стало казаться лишним или неудачным.

— Не совсем понимаю.

— Когда человек заранее знает, в чём состоит ошибка автора, он уже не читает текст. Он ищет доказательства собственной правоты.

Лера посмотрела на него внимательнее.

— Это вы сейчас о комментариях?

Аполлон Евграфович не ответил.

— Или всё-таки о себе?

Он взял листок, сложил пополам и убрал в карман.

— Боюсь, различие оказалось не таким большим, как мне хотелось бы.

Лера открыла комментарии.

— Та женщина из университета ответила. Пишет, что Астров требует цельности от другого человека, хотя сам живёт не так, как считает правильным.

Аполлон Евграфович достал листок и развернул его.

Показал Лере запись:

«Говорит о цельности. Сам этой цельности лишён».

Она прочитала.

— Вы пришли к тому же выводу?

— Похоже, что да.

— Значит, она права.

— В этой части — несомненно.

— А в какой не права?

— Она написала слишком мало, чтобы я мог найти ошибку. Это несколько затрудняет спор.

Лера улыбнулась.

— Вы не можете просто согласиться с человеком, не добавляя оговорку?

— Могу. Но тогда мне придётся нарушить привычку, выработанную двадцатью семью годами литературной работы.

— Попробуйте. Вдруг ничего страшного не случится.

Аполлон Евграфович посмотрел на комментарий.

— Хорошо. Она права.

— И всё?

— Не требуйте от меня слишком многого в первый же день.

Лера поставила перед ним чашку.

— Всё равно прогресс.

Несколько секунд они молчали.

На экране снова появлялись комментарии. Кто-то спорил с университетской женщиной, не дочитав её сообщение. Кто-то поставил смеющийся знак. Кто-то написал, что Чехов вообще переоценён.

Аполлон Евграфович закрыл ноутбук.

— Зачем вы пишете статьи? — спросила Лера. — Неделю или месяц разбираете одну книгу, спорите с каждой фразой. Кто потом это читает?

Он посмотрел на закрытый серебристый корпус.

— Не всегда знаю. Иногда несколько сотен человек. Иногда десяток. Иногда, подозреваю, один редактор, который обязан проверить, не оскорбил ли я автора сверх дозволенного.

— Тогда зачем тратить столько времени?

За окном разбрызгиватель дошёл до края газона, замер и начал поворачиваться обратно.

— Чтобы первая мысль не оставалась последней, — сказал Аполлон Евграфович. — Ни у читателя, ни у автора статьи.

Лера кивнула.

— Вот это я понимаю.

Аполлон Евграфович достал часы, открыл крышку и осторожно повернул головку. Механизм поддался. В тишине кухни послышалось ровное тиканье.

✦ ✦ ✦

Он проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Аполлон, очнись же. Ты слышишь меня?

Над ним склонилась Мария Павловна.

За шторами было светло. Лампа погасла. Стекло почернело от копоти.

— Аполлон, посмотри на меня.

Он поднял голову.

Щека лежала на книге. Правая рука онемела, перо валялось на полу.

— Дай воды, Маша.

Мария Павловна поднесла стакан.

— Я же просила тебя лечь. Ты не спал — ты был без памяти.

— Вероятно, всё-таки заснул.

— Лицом в чернильницу?

Он провёл рукой по щеке. Пальцы стали чёрными.

— Судя по всему, чернильница тоже принимала участие.

— Я сейчас пошлю за доктором.

— Не надо.

— Аполлон, у тебя жар, руки ледяные, а лицо в чернилах. Что ещё должно случиться, чтобы ты позволил позвать врача?

— Достаточно того, что ты уже перечислила. Но доктора всё равно не нужно.

Она смочила полотенце и начала вытирать ему лицо.

Он сидел смирно.

— Что с тобой произошло?

— Ничего. Я просто слишком долго работал.

— Когда с тобой ничего не происходит, ты не позволяешь вытирать себе лицо и не смотришь на меня так, будто не видел несколько лет.

Аполлон Евграфович взял её за запястье.

Мария Павловна замерла.

— Что?

Он смотрел на неё так долго, что она испугалась.

— Аполлон?

— Ничего. Продолжай.

— Ты меня напугал.

— Прости.

Она медленно вытерла с его щеки чернила.

— Что тебе снилось?

— Будущее.

— Даже так? И чем же оно тебя расстроило?

Он посмотрел на погасшую лампу, книгу и холодный пирог.

— Там любая книга доступна каждому человеку. Не нужно искать редкое издание, просить разрешения, ехать в другой город. Достаточно прикоснуться пальцем к небольшому стеклу.

— Как это удобно.

— Невероятно удобно.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто ты увидел не библиотеку, а собственные похороны?

Аполлон Евграфович посмотрел на неё.

— И это тоже.

Мария Павловна перестала вытирать его лицо.

— Что?

Он покачал головой.

— Неважно. Главное, что книги там доступны всем, но читают их далеко не все.

Мария Павловна улыбнулась.

— Для этого не нужно заглядывать в будущее. У нас книги тоже доступны не только тем, кто их читает.

— Да, — сказал он после паузы. — Этого я почему-то не учёл.

Она поставила перед ним свежий чай.

— Ну, а что же твой Чехов? Ты хотя бы во сне сумел с ним договориться?

Аполлон Евграфович достал из внутреннего кармана смятые листы статьи и отцовские часы. Часы положил на край стола, листы выпрямил ладонью.

На полях книги темнела вчерашняя запись:

«Изящная фраза, не поддержанная характером произносящего её лица».

Ниже:

«Автор вновь заменяет ясную мысль красивым изречением».

Он взял карандаш.

— Неужели совсем плох? — спросила Мария Павловна.

Аполлон Евграфович перечитал сцену.

Вернулся на страницу назад.

Потом ещё на одну.

Возле реплики Астрова задержался.

— Нет.

— Что именно — нет?

Он провёл карандашом через первую пометку.

Потом зачеркнул вторую.

— Я поспешил.

Мария Павловна потрогала его лоб.

— У тебя действительно сильный жар. За все годы нашего брака ты ещё ни разу не признавал, что поспешил.

— Значит, положение серьёзнее, чем я думал.

Она посмотрела на него, но спорить не стала.

Аполлон Евграфович взял верхний лист статьи.

В заголовке было написано:

«О новой пьесе господина Чехова, в которой автор вновь уклоняется от прямого ответа».

Он провёл через слова ровную черту.

Несколько секунд держал карандаш над бумагой.

Потом написал:

«О пьесе, которую следует дочитать».

Он положил статью слева, пьесу перед собой и вернулся к первой странице.

На краю стола тикали отцовские часы.

Аполлон Евграфович посмотрел на них, но крышку не открыл.