Стенгазета и труба

- В рот компот, - сказал Плакущий, глядя на изысканное малевание карандашами и ручками, - Седой, глянь, это точно ты вот бежишь, я даже вижу ура-а-а там, вон.

Если бы на листе имелся комикс, то там точно стоило бы пририсовать суворовское героическое, тем более, страшный сержант Плакущий зрил в корень, на то он и сержант. С БТРов впрямь десантировалась третья рота, бо именно ей выпала честь являть командованию округа боевые успехи с учёбой. Потому борт бэтэра белел нумер К 132, всем знающим глазам прямо говоривший – первый БОН, третья рота, второй взвод. И подумаешь, враньё, ведь третья рота тянула на полтора взвода с большой натяжкой. Главное же верно рапортануть, не иначе. 

Батальон намаршировался вдосталь, умаявшись и затащив в распалагу шлейф, достойный эскадрона конногвардейцев после рыси. Несло от развешенных бушлатов, кителей, маек с тельниками у тех, кто имел подменку и, само собой, густо пёрло портянками. Комбат, прибыв позже прочих, разогнал всех матюгами и здравым смыслом, обозначив сбор после ужина, разбор полётов у него, а пока – мыться, раскладываться, оправляться, стира… пока без стирки с отдыхом. Вощем, товарищи солдаты, вот вам два часа времени, наслаждайтесь.

И комбата, вернее, начштаба, за это самое сильно уважали. Мужик он был суровый, характером жёсткий, натурой твёрдый, опытом учёный, при надобности легко раздавал свежих-горячих, но в целом сокрушал глаголом пополам с диатрибами. Пройдя две с половиной войнушки и не так сумеешь, но из нас точно никто не умел. Потому и наслаждались. 

Боевые листки за время строевой закончились и началась самая важная часть – стенгазета. И, ни дна мне, ни покрышки, всё новое есть повторение лучшего старого, и вряд ли кто из командиров стал бы спорить. Главное оставалось неизменным – гасись как можешь, если вокруг лишь дрочево да наряды, гасись и не парься. Сиди с умным видом, порой вздыхай, стирай коцаной резинкой типа не получившееся и не проеби набросок, убранный во внутренний. На нём всё на своих местах и его время придёт к отбою, после вечернего перекура, закончившись где-то часам к двум. 

Завтра не вставать, Ванёк злился ещё больше, но ему положено, офицеров хрен да обчёлся, сержанты-замки от того пыжатся сильнее нужного, а когда личного состава нехватка, пожалуй, позлишься даже из-за одного бойца вне твоего контроля. Но комбат, как известно, куда круче замка, а майор сержанту, даже старшему, не товарищ. Потому стенгазета полнилась расчерченными полями для красивого подчерка писарчуков, что разбужу ночью в штабе и ждала законченного эпичного полотна, почти не уступавшего «Грюнвальду» какого-то там свихнувшегося пшека со всеми его мелочами, историческими лицами и массовкой. Пока все по очереди любовались тройкой героических мотострелков на фоне едва виднеющегося бэтэра. 

— Вот, трщ старший лейтенант, видите, как красиво? Нам бы так. 

За спиной материализовался сержант ПТБ Трофим в компании смешного, смахивающего на селезня с наглыми глазами навыкат летёхи. Тот сверлил взглядом разом разбежавшихся батальонных, шевелил носом уточкой и кривил губы. 

Трофим кивнул, здороваясь, а по спине вдруг пробежала орава мурашей, точь-в-точь как перед выпускным разведосов, когда те вылавливали ганцов за-ради тумаков напоследок. 

- Угу, - буркнул старлей, - красиво. Пошли, Трофим, надо трубы выгружать. И ящики.

С ними, с пэтэбэшниками познакомился на Первомайке. АЗДН, артиллерийско-зенитный дивизион всегда стоял особняком, придаваемый батальонам по мере надобности. Миномётка со своими 82-ми оставалась с комполка, гантраки зенитчиков с ЗУ-23-2, режущими всё и вся ОФЗ и БЗТ с двух стволов шли в пристяжке с противотанкистами.

Больших пулемётов типа Утёса у нас не водилось, пользовали зэушки, а ПТБ, противотанковая батарея пуляла с труб. На западе трубы обзывали мортирами, а у нас противотанковыми станковыми гранатомётами. Такие же гранаты шли к БМП-1, это мне рассказал зёма Токарь. Токарь служил на полгода старше, сам был с Самары, но зёма в армейке есть зёма. 

- Попадёте в АЗДН будете с трубами бегать, пацаны, - говорил Стёпа на КМБ, - ну его в сраку, тяжёлые, железные, на ножку упадёт совсем инвалид будешь, как капитан Сильвер.

Ломать ножки никому не желалось, но кто нас спрашивал? Только, вот какое дело, с нашей учебной роты никто туда так и не попал. До поры, до времени.

- Рота – отбой!

Пошёл нахер родной, ага. Когда отбиваются, а ты работаешь, стоит выйти. Подымить, посмотреть в небо, отойдя хотя бы к сортиру, торчавшему точно у тренировочного кирпичного огрызка. Там видно звёзды, а после ночей в Даге звёзды вдруг стали очень близки, важны, любимы и напоминали о доме. О деде с бабушкой и нашем доме в пригороде, где зимой звёзд было мириад, а ещё, когда тушили фонари, виднелись белые дымки из труб, снег искрился алмазной пылью с крошкой, скрипел под валенками, но это ерунда, дома тепло, там котёл и горячие трубы, Васька под бок прыгнет, заурчит, ткнется усатой мордой с рваными ушами и…

- Капец ты спать стоя, Художник, - сказал Бережной, тоже решивший прогуляться, - дорисуешь газету? Вот чего тебе в клубе не оставалось? Сейчас бы дрых и кино крутил. 

- Да. 

Он совершенно прав, ровно царь Соломон в своих решениях, но в клуб не тянуло вообще.

Распалага спала. Даже товарищи сержанты угомонились и не пиздели обо всём подряд, на ходу выдумывая пошлятину о неизбежном дембеле, тазах водки и пышных частях свежей девчатины, разложенных на выбор на перинах ровно филейка, рябчики, рёбрышки и мякоть мясницкого прилавка. Даже товарищи сержанты с их непомерным здоровьем умаялись от физо и не грозили помешать желанием докопаться из принципа. 

Распалага скрипела натянутыми сетками, звенела крючками, трещала пердежом, рычала храпами, булькала соплями, злилась хрустом зубов, бормотала ненаписанными письмами мамам, девам и то ли замполиту, то ли Господу Вседержителю вкупе со старшиной, кто-то под нос докладывал доклад о наличии котелков с ложками в КХО, а кто-то чмокал и явно мог посасывать палец. Полторы сотни пацанов, недавно вернувшихся с границы в очередной раз немирной Чечни на границе двух тысячелетий, спали пока могли спокойно спать, и даже офицеры спецсвязи говорили на полтона тише, попыхивая чем-то вкусно-дорогим и совершенно точно не мешая крепкому молодому сну.