109 лет со дня падения Российской Империи — Часть 8.1: Война без объявления

Июльский мятеж: первая кровь между «своими»

Назовите дату начала Гражданской войны.

Не задумываясь — так же, как вы называете 22 июня для Великой Отечественной и 1 августа для Первой мировой. Ну?

Вот тут и начинается неприятное. У войны, которая шла пять лет и стоила стране миллионов жизней, дня рождения нет. Советский учебник называл одно, Деникин из эмиграции — другое, современные историки — третье, и спорят до сих пор. О событии написаны тысячи книг, а даты, с которой согласны хотя бы двое, у него так и не нашлось.

Согласитесь, странно. У этой войны есть фронты, армии, пленные, эмиграция в миллион человек и собственная мифология на век вперёд. А спрашиваешь, когда она началась, — и получаешь пожатие плечами и три разных ответа на выбор.

Метод у нас отработанный. Мы уже снимали плакатную картинку со «штурма» Зимнего и с «разгона» Учредительного собрания — и оба раза под краской оказывалось нечто куда более прозаическое. Сейчас проделаем то же самое с датой: уберём плакат и просто пойдём по календарю, отмечая, когда в стране граждане одного государства начали организованно и по политическим мотивам стрелять друг в друга. Не «нарастала напряжённость», не «обострялись противоречия» — стрелять. С убитыми, приказами и списками.

Техническая оговорка, чтобы не спорить потом в комментариях: все русские даты в этой части — по старому стилю. По тому самому календарю, в котором Октябрь случился 25 октября.

И последнее, что стоит держать в уме по дороге. Шестую часть мы закончили выводом: три раза подряд власть в России не отбирали силой у сильного — её подбирали с земли, куда её роняли те, кто уже не мог её удержать. С войной вышло по той же схеме. Её никто не объявлял, никто не назначал ей дня, никто не переходил границу в четыре утра. Она проступила — буднично, в те же месяцы и между теми же людьми, которые подбирали власть с земли.

Поговорим здесь и о мотивах, которые заставили воевать — друг на друга, брат на брата, сводя, зачастую, в непримиримой схватке между собой бывших царских офицеров-однополчан. Потому что «большевистский ЛОР» и мифологическая история монархистов говорят одно, а видится за сотню лет после — совсем другое. Попробуем очеловечить происходящее, отбросив лозунги и мифы.

Июльские дни

Запомним дату: 3 июля 1917 года. До Октября — три с половиной месяца. С «бескровного» Февраля прошло четыре. И вот в центре столицы революционная власть и революционная улица стреляют друг в друга из пулемётов. Не «царские сатрапы в народ», не «каратели в революционеров» — свои в своих. Держите этот факт в голове до конца статьи: он тут главный.

18 июня — 2 июля 1917

Начиналось всё, как обычно в 1917-м, с фронта и с министерского кресла. 18 июня армия пошла в «наступление Керенского» — последнюю попытку Временного правительства показать союзникам и себе, что Россия ещё воюет. Царя скинули, жандармов разогнали, в стране голод — людям есть нечего, а многомилионная армия на фронте выполняет союзнические обязательства. Здесь нужен тэг #сарказм К началу июля наступление, организованное господами из Временного правительства и лично Керенским, закончилось Тарнопольским разгромом: фронт покатился назад.

Последствия разгрома — колонна пленных. Снимок отреставрирован и колоризован.

И ровно в этот момент, 2 июля, министры-кадеты хлопнули дверью и вышли из правительства — формальным поводом стало соглашение с украинской Центральной Радой. На фронте катастрофа — а в столице правительство просто разваливается само, посреди боёв, из-за спора об автономии Украины. Кризис власти по расписанию — какой по счёту, мы с вами уже сбились.

Обратите внимание — Февральская революция требовала не посылать на фронт окопавшихся в тылу петроградских революционных солдат. На убой шли другие полки под руководством новых, революционных генералов и офицеров. Петросовет и Временное правительство кто откровенно поддерживал продолжение войны, кто «хатаскрайничали» — и это дало другим силам, в первую очередь большевикам, время, чтобы получить поддержку у настоящих фронтовиков.

3–4 июля 1917 · Петроград

На этот развал снизу ответила улица. 3–4 июля на улицы Петрограда вышли сотни тысяч человек с лозунгом «Вся власть Советам!». Ядро — 1-й пулемётный полк, у которого мотив был предельно земной: его собирались отправить на фронт, а он не хотел. (Как знаком мотив — ровно с этого же начинались волнения в Волынском полку. Почему-то умирать в Первую мировую солдаты не хотели особенно остро. После того как исчез лозунг войны — «За веру, царя и Отечество!») К нему присоединились кронштадтские матросы во главе с мичманом Раскольниковым — порядка десяти тысяч штыков, — анархисты и рабочие. Демонстранты были вооружены. Столица за один день получила на улицах десятки тысяч человек с винтовками и вопросом «кто тут власть?»

Фёдор Раскольников, который привёл кронштадтцев в Петроград. Снимок сделан ещё в бытность гардемарином, около 1916 года.

Демонстрация Июльских дней в Петрограде. На транспаранте — вся программа момента: «Долой министровъ-капиталистовъ. Вся власть С. Р. С. и К. Деп.» — Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Фото Петра Оцупа.

А теперь — пикантность, ради которой этот эпизод стоит рассказывать. Улица требовала отдать власть Советам. А Советы — тогдашний эсеро-меньшевистский ВЦИК — власть брать отказались. Наотрез. Вооружённая толпа пришла к Таврическому дворцу дарить государственную власть людям, которые от неё прятались по кабинетам. Мы уже разбирали эту арифметику в пятой части: умеренные социалисты боялись ответственности больше, чем контрреволюции, — и предпочитали подпирать правительство, а не заменять его. В июле этот парадокс вышел на улицу с винтовкой.

Тут стоит остановиться и спросить: а кто, собственно, вывел людей на улицу? Вопрос не праздный — организатора потом назначают виновным, когда начинают считать убитых.

Первый ответ — сам полк. 1-й пулемётный был самой крупной частью гарнизона: одиннадцать с лишним тысяч солдат при трёх сотнях офицеров, по фронтовым меркам дивизия, запертая в столице. Ещё 21 июня полковой комитет постановил маршевые роты на фронт не отправлять — «пока война не примет революционный характер». Формально солдатам было что предъявить — то самое февральское обещание, о котором сказано выше: мартовская декларация Временного правительства обязалась не выводить из столицы части, делавшие революцию. По существу же это единственный настоящий приказ всей истории — приказ, который солдатский комитет отдал сам себе.

А дальше полк проделал то же самое со своим комитетом. 3 июля общее собрание постановило выходить; члены комитета, пытавшиеся полк удержать, сложили полномочия, и вместо штатного комитета явочным порядком возник Временный революционный комитет — штаб выступления. Возглавил его прапорщик Адам Семашко: командиром полка его выбирали на общем собрании ещё в июне, но утверждать не стали, так что командовал он безо всякой должности — одним авторитетом. В следственном деле его назовут «злым гением батальона», которого «слушали без возражений», а мемуарист Суханов — «главнокомандующим всеми вооружёнными силами повстанцев». Задержитесь на этой конструкции: за одни сутки внутри полка сменилась власть — выборный орган снесли и на его месте собрали другой, потому что первый оказался недостаточно радикален. В стране это происходило на всех этажах сразу, просто здесь видно в чистом виде и за один день.

Дальше пулемётчики не стали ждать, пока за ними придут. Часть разошлась по городу — захватывать автомобили и звать своих: по другим полкам, по заводам, в Кронштадт, в Ораниенбаум, в пригороды. Часть под командой того же Семашко заняла Финляндский вокзал и Петропавловскую крепость и попыталась арестовать Керенского. Не «шла демонстрация» — работал штаб, ставил задачи и брал объекты.

Второй ответ — анархисты. К июлю у них с властью уже была пролита кровь. Штаб анархистов стоял на Выборгской стороне, на даче Дурново; 19 июня дачу брали казачья сотня, батальон пехоты и броневик, и поехал туда лично министр юстиции Переверзев, взяв ответственность на себя, — запомните фамилию, через пятнадцать дней её будут выкрикивать в Таврическом. При штурме погиб анархист Аснин, арестовали пятьдесят девять человек. И деталь совершенно в духе этой истории: командующий округом Половцов действовал с санкции Исполкома Петросовета — того самого, который потом откажется брать власть у пришедшей её дарить толпы.

После разгрома дачи анархистские агитаторы пошли по заводам и казармам, и лучше всего их слушали пулемётчики. 2 июля руководство анархистов-коммунистов постановило: утром 3-го, опираясь на 1-й пулемётный, звать солдат к выступлению. На полковом митинге говорил Иосиф Блейхман, и его ответ на вопрос, кто всё это будет организовывать, стоит запомнить как формулу лета семнадцатого: выходить надо с оружием, а «нас организует улица». Всё, что случилось дальше, — комментарий к этой фразе.

Одного из защитников дачи назову по имени, потому что он ещё вернётся в эту историю в самый неподходящий момент. Матрос Анатолий Железняков отстреливался, был схвачен и получил четырнадцать лет каторги — 6 сентября он сбежал из «Крестов». Через четыре месяца после побега тот же человек будет стоять начальником караула в Таврическом дворце и произнесёт единственную фразу, которую страна помнит из всей истории русского парламентаризма: «Караул устал». Матроса, закрывшего Учредительное собрание, летом семнадцатого отправила на каторгу та самая власть, которая этим собранием восемь месяцев отвечала на любой неудобный вопрос.

Третий ответ — большевики, и вот здесь партия разъезжается по этажам. Военная организация при ЦК и Петербургский комитет — это те люди, которые весь июнь сидели в казармах и разговаривали с солдатами; ещё 10 июня они готовили вооружённую демонстрацию, отменённую в последний момент. Обратите внимание, большевики оказались вовлечены в новую революционную деятельность исключительно из-за "удачного" местонахождения. Их низовые ячейки оказались ровно там, где произошла вся эта "заваруха", — в тех же казармах на Выборгской, куда после разгрома дачи Дурново пришли анархистские агитаторы, и на тех же заводах. Когда полк поднялся, партийные «военки» уже физически находились внутри событий, и вопрос для них стоял не «выступать или нет», а «что делать с тем, что происходит у нас на глазах».

Как это выглядело вживую — снова через Семашко, и лучшей иллюстрации не придумаешь. Он большевик с 1907 года, десять лет партийного стажа. К концу июня он ходит на дачу Дурново обсуждать с Блейхманом операции против Временного правительства, и свидетели отмечают, что взгляды у него стали «чем-то средним между большевистскими и анархистскими». Партийная ячейка полка от этого раскалывается: один большевик, депутат Жилин, по линии партии агитирует маршевые роты на фронт всё-таки отправить, другой большевик, Семашко, называет его с трибуны купленным буржуазией. Руководство «военки» — Подвойский, Мехоношин, Черепанов — велит ячейке «во что бы то ни стало сдержать полк». Семашко в ответ объясняет руководству, что оно недооценивает момент и что за нами почти весь гарнизон, — и ведёт полк на улицу. Партийная принадлежность одна, а линий поведения три, и побеждает та, у которой в казарме больше личного авторитета. Много позже товарищи по партии предъявят ему именно это: как дисциплинированный партиец, был обязан удержать толпу — и не удержал. Лично я бы, конечно, предъявлять ничего такого не стал — тут остаётся только плыть по течению.

Так что 3 июля, когда двое делегатов от полка пришли в особняк Кшесинской — штаб большевиков, — им отказали: возвращайтесь в казармы и ждите сигнала партии. Делегаты ответили, что скорее выйдут из партии, чем пойдут против постановления полка. Прочитайте дважды: солдаты ставят партию перед выбором, а не наоборот. Без двадцати двенадцать ночи ЦК развернулся и постановил возглавить «мирную, но вооружённую» демонстрацию с утра 4 июля.

Четвёртый ответ — Кронштадт, и он же решающий. Матросов позвали делегаты пулемётного полка, партийная линия связи тут была ни при чём. А когда Раскольников доложил, что в Петроград рвутся тысячи, это и стало последним аргументом в пользу «возглавить».

Сложите четыре ответа — и получите ровно то, что вынесено в заголовок части. Приказ полк отдал себе сам, а несогласный с этим полковой комитет разогнал за один вечер. Идею вооружённого выхода принесли анархисты. Массовку привёл Кронштадт. Партийная машина подключилась последней, почти в полночь, когда колонны уже стояли под ружьём и удерживали два городских объекта. Общего штаба у выступления не было ни минуты — был штаб одного полка, объявивший себя революционным комитетом.

Отдельно — про Ленина, которому это выступление потом припишут обе стороны сразу: и советская героическая версия, и антисоветская конспирологическая. 3 июля Ленина в городе не было: с 29 июня он лечился в финской Нейволе, на даче Бонч-Бруевича, и вернулся в Петроград только к одиннадцати утра 4-го, когда движение шло вторые сутки. Восстания на эти дни партия не планировала и планировать не могла: большинства в Советах у большевиков нет, армия за пределами Петрограда их не поддержит — считать Ленин умел. Выбор, перед которым руководство оказалось ночью 3 июля, был из двух: сказать людям «разойдитесь» — и потерять их навсегда, или возглавить — и попытаться удержать стихию в рамках. Большевики выбрали второе, и во многом поэтому бунт остался управляемым кризисом, а не превратился в бойню за власть, к которой никто не был готов.

Отсюда и роль, которую эта партия играет в июле, — её стоит назвать точно, потому что дальше она объяснит и Октябрь. Большевики здесь не организаторы. Они кризисные управляющие: сила, которая оказывается у руля не потому, что затеяла кризис, а потому, что единственная соглашается взять кризис на себя. Всё лето семнадцатого партия ходит вторым номером — отвечает на чужой ход и ни разу не делает первый. Улица поднимается сама, партия догоняет. Полк ставит ультиматум — партия за одну ночь меняет решение на противоположное. В августе то же повторится с Корниловым: не большевики его вызовут, но разбирать последствия придётся им, и за это им выдадут винтовки. Своей инициативы у них нет до самой осени. Есть присутствие в нужной точке — и готовность отвечать за то, что в этой точке произошло.

И вот здесь — механизм, из-за которого их потом назначат авторами всего сразу. Отойти в сторону они могли: сказать «мы предупреждали, выступление не наше» — и остаться чистыми, как остались все остальные. Не отошли. Заплатили за это разгромленной редакцией, «Крестами» и клеймом германских шпионов, а получили политическую репутацию, которая единственная в такие месяцы вообще чего-то стоит: были с людьми, когда прочие заперлись в кабинетах. Петросовет от них отвернулся, правительство повесило на них всех собак — а эти очки остались при них. Заодно партия сделала железобетонный вывод: договариваться с «революционной демократией» бесполезно — кинут в любой момент. Через пару месяцев этот вывод, помноженный на большевизацию Советов, аукнется всем.

Так что «ответила улица» — по существу верно, но с поправкой: улица к 3 июля успела обзавестись собственной структурой — полковые комитеты, заводские ячейки, партийные «военки», — и не обзавелась только верховным командованием. Дальше вся война так и пойдёт: без штаба, без объявления и без единого приказа, который можно было бы предъявить. Отсюда и последовавший за этим революционный мрак "человека с ружьём" — демонтированная полиция и едва зарождавшаяся милиция никак не защищали горожан от беспредела бунтовщиков и пламенных революционеров.

Градус тех дней лучше любой статистики передаёт один эпизод. Толпа врывается в Таврический дворец искать министра юстиции Переверзева (да, того самого) — а по ошибке хватает министра земледелия Чернова. Эсера. Того самого «селянского министра», за которого эта же крестьянская масса будет через четыре месяца голосовать на выборах в Учредительное собрание. Ему рвут костюм и тащат в автомобиль — «арестовывать». Спасать министра влезает на автомобиль Троцкий: «Кто тут за насилие — пусть поднимет руку!» Рук нет. «Гражданин Чернов, вы свободны». Из толпы в те дни ему бросили фразу, в которой уместился весь 1917 год: «Ну бери власть, коли дают!» Хрестоматийная версия с «сукиным сыном» — уже поздняя народная огранка анекдота, в первоисточниках её нет, но правды в короткой форме ничуть не меньше: власть валяется, бери — а не хотят.

Виктор Чернов, эсер, министр земледелия — «селянский министр». Тот самый, которого толпа вытащила из Таврического вместо министра юстиции. Фото 1917 года.

Теперь вопрос, который вы уже готовы задать: кто первым начал стрелять? Так вот: этого не знает никто. Сто девять лет прошло — ответа нет. Задокументирован пулемётный огонь «неизвестных» из окна на углу Литейного и Пантелеймоновской по колонне кронштадтцев — трое убитых, десятки раненых, провокатора не нашли по сей день. Есть версия про правые боевые группы, стрелявшие «с согласия правительства». Есть зеркальная — что стрелков на крыши посадили сами большевики. Есть паника у Таврического при появлении казаков с конной артиллерией — ответным огнём убило шестерых казаков и четырёх артиллеристов. Есть свидетельства беспорядочной пальбы из самой толпы. Американский историк Рабинович, перекопавший эти дни дотошнее всех, вынес вердикт: виноваты «в равной мере все — демонстранты, провокаторы, правые элементы, а подчас просто паника». И это не потому, что историки плохо искали. Война без объявления так и выглядит: уже стреляют, а кто первый — установить нельзя.

Счёт жертв — на сотни. ВЦИК говорил о четырёх сотнях убитых и раненых; по подсчётам медицинских пунктов выходило до семисот, из них полсотни с лишним погибших. Следом — до восьмисот арестованных большевиков.

4–6 июля 1917

Подавляла выступление власть теми силами, какие нашлись. У командующего Петроградским военным округом генерала Половцова под рукой 3–4 июля были только казаки и юнкера. Керенский — военный министр, сам в те дни находился на фронте — распорядился перебросить в столицу верные части с Северного фронта: самокатчиков, кавалерию, бронедивизион, пехотную бригаду, всего по разным оценкам десять–шестнадцать тысяч человек. К 6 июля всё было кончено: войска заняли особняк Кшесинской и отбили Петропавловскую крепость, полк разоружили, Семашко скрылся — с поддельным паспортом и партийными деньгами он до октября просидит в Костромской губернии. А теперь деталь, которую обычно не замечают: Волынский полк для защиты Таврического дворца вызвал сам ВЦИК. Советы вызвали войска, чтобы защититься от толпы, требовавшей отдать Советам власть. Да, вы всё правильно прочитали.

5 июля 1917

Утром 5 июля пришла очередь «Правды».

Набережная Мойки, 32: здесь помещались редакция и типография «Правды» — с вывеской, обещающей подписку за два рубля в год. Изображение реконструировано.

Редакционная комната «Правды» — по музейной экспозиции: за столом справа Ленин, у окна и за общим столом — сотрудники за свежими газетами. Подлинных снимков разгромленной редакции в открытых архивах нет.

Редакцию и типографию главной большевистской газеты разгромили — и обратите внимание, кто именно. Не полиция: полиции с февраля не существует. Громили юнкера — курсанты военных училищ, посланные по линии военного командования округа. Тираж выкинули в Мойку, сотрудников избили (журналист Иван Воинов от побоев позже умер), Ленин ушёл из редакции за считаные минуты до налёта. Зафиксируем две вещи. Первая: когда в государстве нет полиции, репрессия делается армией — и порядок наводит уже не право, а та вооружённая сила, которая оказалась лояльной.

Юнкера в Петрограде, 1917 год. Полиции в стране нет с февраля — и разгонять редакцию главной оппозиционной газеты идут курсанты военных училищ. Снимок отреставрирован и колоризован.

Вторая: именно отсюда растёт та классовая ненависть к юнкерам, которая потом прошьёт всю советскую культуру — от плакатов до кино. Юнкер в советском каноне — не мальчик-курсант, а каратель. И лепить этот образ начали не пропагандисты двадцатых — начали сами юнкера в июле 1917-го, громя редакции и избивая типографских рабочих. Этот мотив ещё выстрелит, причём дважды и почти одновременно — в конце октября в Петрограде и в Москве.

Параллельно с прикладами в дело пошёл компромат. 5 июля бульварная газета «Живое слово» вышла с заголовком «Ленин, Ганецкий и К° — шпионы!». Качество источников оцените сами: авторы — экс-депутат Алексинский, бывший большевик-перебежчик с репутацией профессионального скандалиста, и бывший народоволец Панкратов; главный «свидетель» — прапорщик Ермоленко, перебежчик, выгнанный из контрразведки за проступки и якобы слышавший от немецких офицеров фамилию Ленина. Слив в печать санкционировал лично министр юстиции Переверзев — тот самый, которого толпа искала в Таврическом. И знаете что? Сработало мгновенно: гарнизон от большевиков отшатнулся. Довести следствие до суда до Октября так и не успели. Современная историография, если коротко: немецкие деньги через канал Парвуса—Ганецкого — вероятны, «Ленин — германский агент, выполняющий приказы» — нет. Но для нашей темы важнее другое: обвинение сработало как оружие независимо от своей доказанности. Это тоже примета войны, а не политики.

Итог для проигравших: Ленин и Зиновьев уходят в подполье, в Разлив; Троцкий, Каменев, Луначарский арестованы. Партия — полулегальна, газета — закрыта, вождь — «германский шпион» в бегах. Казалось бы, большевизм кончился. До его прихода к власти оставалось меньше четырёх месяцев — но об этом дальше.

12 июля 1917

А 12 июля правительство поставило точку, которая по-хорошему должна была бы стать эпиграфом ко всей этой части: на фронте восстановили смертную казнь. Траектория революции вышла такая: в марте Петросовет Приказом № 1 отобрал у офицера власть над солдатом — комитеты, отмена титулования, оружие под контролем выборных. В июле та же революционная власть вернула офицеру право солдата расстрелять. Требовал этого генерал Корнилов — ставил условием своего командования; проводил через кабинет Керенский; умеренный ВЦИК с подачи Церетели проглотил: дисциплина, мол, нужна фронту. Финальный штрих этой конструкции — чисто гоголевский: став Верховным главнокомандующим, тот же Корнилов уже 22 июля сам подчинил смертные приговоры утверждению комиссаров, и на практике машина встала — ни одного достоверно задокументированного исполненного приговора до самого Октября найти не удаётся. Как правосудие мера не работала вовсе — только как символ, и прочитывался он однозначно: революция объявила, что готова расстреливать своих.

Теперь соберём июльскую картинку целиком и назовём вещи своими именами. В революционную улицу стреляет импровизированная коалиция: доживающий последние дни кабинет князя Львова и восходящий Керенский (с 8 июля — премьер; следом ВЦИК выдал ему чрезвычайные полномочия), войска округа под командой Половцова — и сам эсеро-меньшевистский ВЦИК, вызвавший полк для собственной защиты. Улица стреляет в ответ. Проигравшая партия — в подполье и в тюрьме, её газета — в Мойке, на фронте — смертная казнь. Счёт — сотни убитых и раненых, все — граждане одной страны, стрелявшие друг в друга по политическим мотивам, организованно, в столице.

Если это не гражданский вооружённый конфликт — то что это? А на календаре, напомню, июль. До «начала Гражданской войны» по школьному учебнику — ещё месяцы.

Невский проспект, 4 июля 1917 года, около двух часов дня. Толпа разбегается под пулемётным огнём. Фото Виктора Буллы — самый известный кадр Июльских дней; снимок колоризован.

Выводы

Первая кровь — в июле, а не в октябре. 3–5 июля 1917 года революционная власть и революционная улица стреляли друг в друга из пулемётов в центре столицы. Сотни убитых и раненых — все граждане одной страны. По школьному календарю Гражданская война ещё не началась.

Ни штаба, ни первого выстрела. Приказ полк отдал себе сам и снёс собственный комитет, когда тот возразил. Идею принесли анархисты, массовку привёл Кронштадт, партийная машина подключилась последней, к полуночи, — кризисным управляющим, а не организатором. Кто открыл огонь на Литейном, не установлено до сих пор: виноваты, по вердикту историков, все сразу.

Советы отказались от власти, которую им принесли на штыках, — и вызвали войска против той самой толпы, что требовала эту власть им отдать. Это не описка.

Полиции в стране нет, поэтому репрессию делает армия. Редакцию «Правды» громят юнкера, обвинение в германском шпионаже срабатывает без единого доказательства, а 12 июля на фронт возвращают смертную казнь. Революция объявила, что готова расстреливать своих, — а до Октября три с половиной месяца.

Партию, которую в июле, казалось, добили, через четыре месяца приведут к власти. Почему именно её — дальше.