ИИ отжигает!

Вздумал я тут повалять дурака и задал нейросети вопрос: если бы Пушкин в 1837 году прочитал роман Толкина "Властелин колец", какой отзыв он мог бы написать на эту книгу?

И надо же было так случиться, что я допустил опечатку — вместо 1837 года указал: 1937... 

Искусственный интеллект, однако ж, ничуть этим не смутился — и выдал мне вот такой искрометный опус:

«Любезный друг Петр Александрович! [судя по всему, П.А. Плетнев — А.В.]

Вообрази себе, какие странные вещи случаются в сем 1937 году, когда меня, по всем историческим справкам и надгробным надписям, давно нет в живых. Но, видно, Муза не дремлет, и я, к собственному своему удивлению, обретаюсь в этом тревожном и суровом столетии. И вот попалась мне на глаза книга некоего англичанина, Дж. Р. Р. Толкина, «Властелин Колец» названная.

Признаюсь, поначалу сие творение показалось мне лишь причудливой сказкой, на манер «Оберона» Виланда или рыцарских романов, коими мы в юности забавлялись в Лицее. Однако ж, чем далее вникал я в оное повествование, тем более убеждался: передо мною не просто вымысел, но эпос, исполненный глубокой, почти северной меланхолии. Автор, должно быть, человек ученой и несколько суховатый (сужу по обилию выдуманных языков, песнопений и родословных), но воображение имеет бурное, темное и поистине исполинское.

Что всего более меня поразило, так это правдоподобие, с каким описано действие Кольца. Толкин постиг тайну власти лучше иных наших государственных мужей и историков. Перстень сей не просто волшебная безделушка, но емкое изображение тлетворного влияния абсолютного владычества на душу человеческую. Как верно подмечено, что даже самые чистые помыслы обращаются в прах пред искушением оного металла! Вспомнил я тут венценосцев разных эпох и понял: англичанин сей знает истинную цену власти и знает, как она разъедает ржой сердца.

Герои избраны им не из числа горделивых витязей, и в этом великая мудрость. Хоббиты, особенно же Сэмвис Гемджи, вызвали во мне живейшее участие. В их простодушии, в привязанности к родному очагу, к пиву и пирогу с початками — истинная поэзия. Сэм напоминает мне наших простых людей, коих мы, дворяне, часто не замечаем, но на коих, в сущности, и держится мир.

А Голлум! Вот где, друг мой, истинный психологизм! Раздвоенная личность, жалкая и отвратительная, но вызывающая невольное сострадание. Тень былого величия, раб страсти. Тут Толкин, ей-богу, перещеголял самого Гофмана. Арагорн же — классический романтический герой, благородный изгнанник, напоминающий мне героев Вальтера Скотта, коих мы так любили.

Но дабы не быть излишне пристрастным, замечу и недостатки. Во-первых, повествование местами растянуто. Блуждания по Рохану и Гондору, описания древних развалин и бесконечные генеалогии эльфов наводят на меня сладкую сонливость, свойственную, впрочем, читателям наших современных толстых журналов.

Во-вторых, и это для меня, признаться, весьма странно, почти вовсе отсутствует прекрасный пол. Где любовь? Где женщина, способная оживить сей суровый мир мужских походов и битв? Без любви, как без солнца, меркнет даже самое искусное перо. Удивительно, как мог автор, имея такой дар, забыть о сем главном движителе человеческих страстей! Ни тебе Джульетты, ни даже тени моей Татьяны.

Подведу краткий итог: книга сия есть памятник британского воображения, мрачный, величественный и исполненный любви к природе и древности. Читать её надобно не спеша, по вечерам, когда за окном воет вьюга, а в камине трещат дрова.

Прощай, обними за меня наших общих знакомых (если таковые еще остались в сем 1937 году, ибо нынче, говорят, за излишнюю мечтательность и тоску по старине могут запросто упрятать на Соловки, а то и вовсе расстрелять как врага народа).

Твой А. Пушкин.

1 января 1937 года.

Некоторый век спустя».

Не знаю, как вы, а я энное количество времени провалялся под столом. 

Ай да ИИшкин, ай да сукин сын!