Звезда для чечевицы

Париж уже обзавёлся автомобилями, телефонами и ресторанными справочниками, но ещё не успел избавиться от витражей, павлиньих перьев и мебели, похожей на обморок русалки.

В ресторане «Пеночка» мадам Соланж Вотрен подала мсье Адриену Моро чечевичный суп.

Адриен писал о еде для газеты и обладал редким даром: после его рецензий повара либо исправлялись, либо уезжали в Лион начинать жизнь заново. Сам он сидел у окна в сером костюме, вертел ложку и рассматривал содержимое тарелки.

Суп был бурым. Не коричневым, не золотистым, не благородно-землистым — именно бурым. В нём медленно всплывала морковь, будто передумавший тонуть пассажир.

— Рецепт моей бабушки, — сообщила Соланж. — Она кормила этим всю семью.

— Большая была семья?

— Девять человек.

Адриен подумал, что восьмерым, вероятно, не удалось сбежать.

Он попробовал суп. Чечевица разварилась до состояния строительной замазки. Вслед за ней пришёл тмин, потом чеснок, потом нечто безымянное и очень настойчивое. Оно задержалось на языке и повело себя как новый жилец, заранее решивший не платить.

Соланж ждала.

— Ну?

Адриен положил ложку.

— Перевариваемо.

— Это хорошо?..

— Это прогноз.

Звезду ресторан, естественно, не получил, а в газете появилось следующее:

Суп мадам Вотрен можно съесть без угрозы для жизни. Возможно, даже целиком. Столовая чистая. Шторы приятные.

Адриен счёл, что проявил необыкновенную тактичность. Особенно в части штор, ведь они были цвета старого сливочного масла и висели тяжёлыми складками, отчего окна напоминали вход в кондитерский склеп.

На следующий день светская обозревательница Одетта Лаваль выпустила колонку под названием «Чечевица, которая помнит».

Одетта была белокура, бойка и умела так хвалить людей, что после третьего абзаца им хотелось проверить карманы.

Суп мадам Вотрен оказался у неё «бархатным разговором земли и огня». Тмин — «горькой памятью Востока», а разваренная морковь — «солнечной нотой, пробивающейся сквозь сумрак». Шторы тоже не остались без внимания — в их складках Одетта обнаружила «тихое достоинство старого Парижа».

— Шторы победили, — сказал Адриен и отложил газету.

В половине четвёртого ночи зазвонил телефон.

— Ты спишь? — спросила Одетта.

— Уже участвую в беседе.

— Я прочла твою заметку.

— Сочувствую.

— Адриен, ты иногда невыносим. «Перевариваемо»! Это ведь хуже, чем написать «помои».

— Суп был на них похож.

— Вот опять. Я серьёзно.

Он сел на край кровати. Рядом открыла глаза его жена Элоиза. Она ничего не спросила, только подтянула одеяло к подбородку и стала слушать.

— Суп отвратительный, — понизила голос Одетта. — После него со мной два часа происходило такое, что я перестала верить в устройство человеческого тела. Чечевица шла обратно с требованиями и плакатами. А этот тмин… Господи, у меня от него до сих пор кислая отрыжка…

— «Бархатный разговор земли и огня».

— Ну не могла же я написать про понос.

— Почему? Было бы живее.

— Соланж старалась.

— Несомненно. Само оно таким не становится.

— Она хороший человек. Кормит нас бесплатно, всегда оставляет столик. У неё уютно. И шторки милые.

— Ты отдала ресторану целую колонку за две порции супа и шторки?

— Не упрощай. Речь о дружбе.

— Я думал, речь о чечевице.

— Тебе обязательно всё превращать в казнь? Можно было написать мягче. Сложный вкус. Необычная консистенция. Смелое прочтение.

— Смелым был я. Я проглотил.

Элоиза беззвучно засмеялась в подушку.

— Ты, конечно, правдоруб, — продолжала Одетта. — Но нельзя же так. Человек вложил душу.

— Возможно, поэтому суп и получился тяжёлым.

— Я сама думаю о нём хуже тебя! Но зачем вываливать всё публично? Надо быть добрее.

— К Соланж?

— Ко всем.

— Кроме тех, кому ты звонишь ночью и рассказываешь про кишечник.

Одетта помолчала. Потом заговорила тем особенным голосом, которым обычно сообщают о собственной нравственной победе:

— Я так устала врать.

Адриен посмотрел на телефонную трубку.

— Поэтому написала оду?

— Но ведь от души.

— Душа у тебя дипломатическая.

— С тобой невозможно говорить. Если бы ты был мне чужим, я бы вообще ничего не сказала.

— Какая удача.

— Не будь таким! Соланж может обидеться. Убери хотя бы «перевариваемо».

— Поздно.

— Ты мог бы написать новую заметку.

— О шторах?

— Хотя бы.

— Спокойной ночи, Одетта.

— Адриен, я ведь по-дружески…

Он положил трубку.

Элоиза лежала с открытыми глазами. Медные волосы разметались по подушке. Так мирно обычно выглядят кошки, под которыми только что перестала дёргаться мышь.

— Это была Лаваль? — спросила она.

— Она устала врать.

— Бедняжка. Надорвалась?

Адриен пересказал разговор. На фразе о бесплатных обедах Элоиза встала, накинула халат и достала из секретера маленькую книжку в чёрной коже.

На первой странице золотом было выведено: «Лица, которым не следует подавать десерт».

— Ты всё-таки её завела.

— Она давно была. Я просто раньше не хотела тебя расстраивать.

Элоиза нашла свободную строку и написала:

Одетта Лаваль.
Хвалит в печати, блюёт в телефон.
Любит правду, когда та оплачивает чужой счёт.

— Строго, — заметил Адриен.

— Я ещё добрая.

— Что было бы в недобром варианте?

— Рисунок.

К утру Элоиза уже возилась на кухне. Резала лук, вытирала глаза запястьем, время от времени помешивала бульон. На сковороде шипело масло, из кастрюли пахло мясом и вином. Никакой памяти земли — обычный луковый суп, который просто готовили как следует.

Адриен вошёл босиком, с расстёгнутым воротом и помятым после бессонной ночи лицом. Элоиза поставила перед ним тарелку. Он подцепил ложкой сыр; тот потянулся и оборвался.

Адриен попробовал.

— Хорошо.

— Только хорошо?

— Очень.

Она обняла его сзади, прижалась щекой к его виску и тихо промурлыкала:

— А если бы было плохо?

— Я бы сказал.

— И не придётся писать в газете, что ты не понял тонкого замысла?

— Обойдёмся без этого.

Элоиза поцеловала его за ухом и посмотрела на чёрную книжку, оставленную возле сахарницы.

— Чистому сердцем бояться нечего, — сказала она. — А лицемеру лучше не торопиться с горячим.

На другом конце Парижа мадам Вотрен прикрепила колонку Одетты к витрине. Заголовок «Чечевица, которая помнит» она обвела золотой краской, а рядом нарисовала звезду.

К обеду ресторан был полон.

Одетта пришла первой, села у любимого окна и попросила порцию фирменного чечевичного супа по семейному рецепту.

Соланж принесла двойную порцию, погладила её по плечу и сообщила:

— Я немного изменила рецепт. Добавила чернослив. Вы ведь так меня вдохновили!

Одетта попыталась улыбнуться.

Шторы за её спиной были по-прежнему милые.