Ваше Благородие...

- По натянутым нервам… - ая-я-яй, Газманов-Газманов, натворил ты бед, право слово, явно думав не головой, а кошельком. Только-только над страной прокатился господин есаул с тихого Дона, а тут, раз, и такая песня. И всё равно, что был батяня-комбат, да уж.

Офицеры и шакальё, шакалы и командиры, две разных стороны одной медали, два разных полюса военной касты. Русский солдат, как справедливо заметил сценарный ЕИВ Александр III Миротворец, умен, смышлён, храбр, вынослив и непобедим. Особенно коли уверен, пусть на чуток, в начальстве, пусть то и командование. А наша солдатская смышлёность и вывела нехитрую формулу, где погоны с звёздами не всегда отец-командир, не спеши от души воинским приветствием, последи за поступками, взвесь за и против и разберись – офицер или человечье воплощение Табаки, шакал в форме.

- Мы лучшее подразделение полка, - сказал кэп с усиками и пузцом за туго натянутой портупеей поверх выпущенного кителёчка, - мы должны быть лучшими во всём. Мне нужен ещё один писарь, подчерк хороший же?

- Как курица лапой, как ишак хвостом, - ляпнулось мне, - я ж недопереученый левша, трщкаптн, какой писарь, вы что? Я ни правой, ни левой, ни пяткой, ни зубами, никак не умею писать. Мне в одиннадцатом на выпускном сочинении по русскому тройку тупо натянули. Да меня все три русички и парочка физичек ненавидели, да я…

- Чего ты мне пиздишь, боец? – ему дёрнулось холёно-гладкой щёчкой и почесалось в усиках жёлто-длинным ногтем мизинца. Правого, левым прошёлся в ухо. – Зачем, воин?!

- Не пиздит, - сказал странно заросший тип с унылым носом, скрипящий гелевой «корвиной» в ведомостях, - я же говорил, товарищ комбат, пишет он плохо. Очень плохо.

- Да? – удивился капитан и строго глянул глазом навыкате на мою персону. – Трофимов!

Ей-ей, любил в детстве книжки про красных с белыми, да и фильмы тоже, особенно «Макар-следопыт». Там жёг не по-детски штабс-капитан Зелёный, сыгранный Олегом Борисовым, правда, сам штабс-капитан и Борисов раздваивались в детском сознании на ёрничающего злодея в чёрной форме и грустноглазого уставшего человека с плаката нашего ДК. А вот англичашка, трескавший там вареники и запивавший квасом, на чём и погорел, по повадкам был вылитый здешний комбат.

Прямо один в один, только не такой кругложопый, с ляжками, с мерзковатыми тонкими усиками, с носом-шнопаком-клювом, зато с такими же брезгливыми губами, подёргивающимся ртом, манерничаньем и прямо-таки невыносимо офицерски-британским духом. Только, сука, монокля в глазу не хватало, чтобы прозревать батарею насквозь, аки рентгеном, чтоб ему пусто было, в рот его чих-пых, конём и ваще мудень.

- Трофимов, - сказал кэп, не глядя на явившегося сержанта, - почему твой художник пишет плохо, мне Корнеев сказал, что предупреждал, а ты, выходит, меня обманул, заставил писать на перевод так себе бойца вместо кого-то с подчерком? Ты понимаешь?

О-о-о, вот она где собака порылась, ая-я-яй, хотелось сказать мне и чуть не открылся рот.

- Назад никто никого не отправит, люди нам нужны, почему ты художник? Учился?

- Не, я так, всяких демонов рисую, баб с дойками, надписи групп металлических, тоже…

- Тоже плохо? – кэп выстрелил взглядом точно Онегин лорнировал Ленского. – Не пизди мне тут, боец, на кичу захотелось? Сам виноват, точно в наряд теперь, шагом марш. Как вернёшься – делаешь стенгазету, в наряде с тебя боевой листок, тебе дадут час времени. 

Ну, что сказать, ну, что сказать, устроены так мудни… Наряд, листок, писчая бумага, три цветных ручки, простой карандаш, здрасьте-здрасьте, мои милые друзья. Плюсом скоро появятся старые знакомые – мне бы в блокнот бабу, дембеля, крест в Устав, 730 дней в сапогах, дембеля с бабой, дембеля с генералом, дембеля с бабою Ягой, бабу Ягу с генералом, ёптыть, в сон клонит, а виноват во всём, оказывается, сержант Трофим.

- Художник, а нарисуешь льва на плечо, а? – подкатился радостный Приходан. – Потом наколем, а ещё мне тёлке письмо надо обрисовать, розы там, сердце, хуйня-муйня, понимаешь? 

А то б не понять, сердца из «Любви с первого взгляда», розы с капельками росы в пять кругов неровных лепестков и с шипами, суровый профиль в отбитом чёрном берете, но не как у морпехов, само собой – понимаю, товарищ сержант, как не понять, романтика же.

- Чёрные тюльпаны, мрачные, никакие больше не могу, - сказал кто-то вместо меня, - а животных ваще никак, одни уроды в шлемах с рогами, драконы, черти, бесы да демоны и девы да ведьмы, голышом, с копытами и кобыльими хвостами. Что выбираем?

Где-то здесь стало ясно – дружба не светит. 

И ничего не поделаешь, слово-то не воробей.