109 лет со дня падения Российской Империи — Часть 8.2: Корниловщина

Корниловщина: армия идёт на собственную столицу

Россия без царя подобна России с царём, только без царя. — Древняя китайская мудрость

Генералы, помогавшие Николаю II слезть с трона, как-то не подумали, что народишко им попался подловатый: формулу «за Веру, Царя и Отечество» он понимал буквально. Из неё вынули царя — и вся конструкция посыпалась. Замены ей заранее не приготовили.

Вера плохо работала как военный лозунг: сама Церковь после падения монархии занялась восстановлением патриаршества и собственным устройством. Отечество разваливалось и расползалось на глазах, а солдат не желал подставляться под германскую пулю ради Дарданелл, Польши и союзников, пока дома не поделена земля.

Генералы было приуныли, прочитав Приказ № 1. Но затем Временное правительство согласилось возвращать дисциплину — вплоть до смертной казни. Революция, выходило, совершалась для специальных людей; солдату же предлагали снова подчиняться и умирать. Вот примерно так начиналась Гражданская война.

Техническая оговорка для тех, кто пришёл сразу сюда: все русские даты в этой части — по старому стилю. По тому самому календарю, в котором Октябрь случился 25 октября.

Продолжим с той точки, на которой остановились: 12 июля революция вернула на фронт смертную казнь. Напомню, кто этого добивался: генерал Корнилов, сделавший возвращение расстрельных приговоров условием своего дальнейшего командования. Условие приняли. Прошло шесть недель — и генерал двинул на столицу корпус. Теперь уже не с условием, а с эшелонами.

Эшелоны

Дальше — единственный эпизод семнадцатого года, похожий на настоящий военный переворот. Вблизи он тоже окажется не тем, чем выглядит.

Начать придётся с человека: биография у него говорящая. Лавр Георгиевич Корнилов — сын отставного хорунжего Сибирского казачьего войска, ушедшего из казаков в письмоводители усть-каменогорской полиции.

Лавр Георгиевич Корнилов в парадной форме офицера Генерального штаба: аксельбанты, ордена, академический знак на правой стороне груди. Сын мелкого чиновника из Усть-Каменогорска прошёл наверх экзаменами и академией — не происхождением и не гвардией.

Не потомственный дворянин и не гвардеец, поднялся одними способностями. Офицер Генштаба, разведчик — Туркестан, Кашгария, Персия. В 1915-м ранен и пленён в Карпатах, в 1916-м бежал из плена и стал всероссийской знаменитостью, почти единственным генералом-героем в войне, где герои давно кончились; Николай II принимал его лично. А в марте 1917-го именно Корнилов, командующий Петроградским военным округом, объявил императрице Александре Фёдоровне об аресте в Царском Селе — по распоряжению военного министра Гучкова. Будущий вождь контрреволюции начал революционную карьеру с объявления об аресте императрицы.

19 июля 1917

Потом — 8-я армия и редкий успех июньского наступления на фоне общего провала. А 19 июля Керенский, по ходатайству комиссара Савинкова, назначает Корнилова Верховным главнокомандующим (в пятой части у меня стояло 18-е — приказ подписан 18 июля, в должность Корнилов вступил 19-го). Задержитесь на дате: Керенский своей рукой поставил во главе армии человека, которого через сорок дней объявит мятежником. Мятежника ему не подбрасывали — он вырастил его сам, в поисках того, кто наконец наведёт порядок.

С точки зрения февралистов — тех, кто убрал царя и получил власть, — Корнилов, конечно, был идеальной фигурой: не замечен в лояльности монархии, репутация революционного генерала, популярен у солдат и офицеров — и без панибратства. И при этом — сторонник жёсткой дисциплины, к лету наевшийся последствий Приказа № 1 и всеобщей политизации армии.

3 августа 1917

Через две недели появляется «Записка» Корнилова Временному правительству — программа. Смертная казнь не только на фронте, но и в тылу. Восстановление дисциплинарной власти командиров. Ограничение солдатских комитетов и их «ответственность» — то есть право отдавать комитетчиков под суд за принятые комитетом решения. Подчинение железных дорог и военных заводов командованию. Всё вместе — идея «трёх армий»: фронтовой, заводской, железнодорожной, и все три под военной властью. Корнилов решил навести порядок и заодно примерить роль военного диктатора.

Сравните с мартом. Приказ № 1 отобрал у офицера власть над солдатом — «Записка» возвращает её целиком и добавляет сверху рабочего и железнодорожника. Это не наведение порядка на фронте, это демонтаж всей февральской конструкции разом, вместе с властью Советов в тылу. Советы так и прочли: контрреволюция, военная диктатура. По существу — правильно прочли.

И вот что здесь важно: в тех самых Советах, которые корниловский лагерь уже объявил главной помехой порядку, большевики всё ещё были меньшинством. Весной на всероссийских съездах Советов они собирали около 11 % делегатов, а в самом Петросовете держали меньше полусотни мест из тысячи. К августу влияние выросло, но и в Петросовете, и во ВЦИК по-прежнему задавали тон эсеры и меньшевики.

Партийный состав Советов весной 1917 года: из ста делегатов большевиков около одиннадцати, большинство — за эсерами и меньшевиками. Это и есть те Советы, в которых корниловский лагерь видел главную помеху порядку.

Оговорка, чтобы потом не отыгрывать назад: самый радикальный пункт, который обычно цитируют, — упразднение Советов вообще — известен не из документа, а в пересказе посредника, В. Н. Львова. Где кончается Корнилов и начинается испорченный телефон, спорят до сих пор. Про посредника — через минуту.

12–15 августа 1917 · Москва

В Большом театре собирается Государственное совещание — попытка Керенского показать стране, что у власти есть опора. Опору предъявили, только чужую. И её стоит назвать поимённо: если говорить общими словами — «правые круги», «реакция» — картинка не складывается.

Отсчёт здесь идёт с мая — иначе первая же строка списка останется картонной вывеской. В мае офицерство впервые организуется — строго по образцу противника: 7–22 мая в могилёвской Ставке заседает Всероссийский офицерский съезд, около трёхсот делегатов, итог — Союз офицеров армии и флота с постоянным Главным комитетом. Съезд, устав, выборный комитет: ровно то, что солдаты делают с марта по Приказу № 1. В уставе от 21 мая записано дословно: «Союз не имеет никакой политической платформы и не преследует никаких политических целей». Во главе комитета при этом кадет и бывший депутат Государственной думы подполковник Леонид Новосильцев, а сам комитет источники называют «в целом прокадетским» — беспартийность кончилась на первых же выборах председателя. И 11 августа представители этого комитета, Новосильцев и полковник Пронин, обсуждают с Корниловым его программу — ту самую, что мы читали выше.

Всероссийский офицерский съезд в могилёвской Ставке, май 1917 года: около трёхсот делегатов, итог — устав Союза офицеров армии и флота. Офицерство организуется ровно по образцу солдат: съезд, устав, выборный главный комитет. Изображение реконструировано.

За Корниловым стоят: тот самый Союз офицеров армии и флота; Союз казачьих войск; Союз георгиевских кавалеров; кадеты во главе с Милюковым и Маклаковым; Родзянко. Деньги идут через «Общество экономического возрождения России» — Путилов, Вышнеградский; насколько глубоко в этом участвовали московские промышленники вроде Рябушинского и Третьякова, спорят до сих пор. Офицерство, думские правые и крупный капитал. Впервые с февраля у контрреволюции есть организация, программа и касса — легально, публично, при живом правительстве. Чувствуете, запахло жареным? И большевики здесь ни при чём.

И ещё одна поправка к привычной картинке. Будущее Белое движение советская историография скопом запишет в монархисты. Но ядро корниловского лагеря добивалось не реставрации Романовых, а военной диктатуры. Царская семья по-прежнему сидит под арестом; её судьба этих людей не занимает.

На вокзале и у Большого Корнилова несут на руках и забрасывают цветами. А в зале происходит вещь, которая описывает страну точнее любой аналитики: когда он входит, правая половина аплодирует стоя, левая молчит сидя, солдаты демонстративно не встают. Гражданская война репетируется в одном зале, но пока всё доступное оружие — встать или не встать.

Корнилов приезжает на Государственное совещание. Москва, август 1917 года. До дня, когда его официально объявят мятежником, — меньше двух недель. А пока его несут на руках. Снимок колоризован.

22–27 августа 1917 · Петроград — Могилёв

Поразительно, но спустя несколько месяцев судьбу России снова определяет цепочка недопониманий. Как и в марте, всё начинается с разговора нескольких уставших людей. На этот раз посредником между Керенским и Корниловым оказывается бывший обер-прокурор Синода Владимир Николаевич Львов. Оговорим это сразу, потому что путают всегда: это не князь Георгий Евгеньевич Львов, глава первого Временного правительства. Однофамилец.

Львов ездит между Петроградом и Могилёвом, пересказывая каждому не столько слова другого, сколько собственный их пересказ. Керенскому он представляет позицию Корнилова как ультиматум: вся власть должна перейти Верховному главнокомандующему. Керенский решает проверить это по аппарату Юза — телеграфной связи, где весь разговор фиксируется на бумажной ленте. Львова у аппарата при этом не было — премьер вёл разговор и за себя, и за него, а вопросы построил так, что они допускают разные толкования. Корнилов отвечает утвердительно. Этого Керенскому достаточно, чтобы объявить его мятежником.

Был ли это мятеж или политическая подстава — спорят уже более ста лет. Возможно, реальность оказалась прозаичнее: два человека, убеждённые, что действуют в рамках достигнутых договорённостей, и посредник, исказивший смысл их слов. В результате страна получила мятеж, о существовании которого его главный участник узнал из газет.

25–30 августа 1917

А эшелоны уже идут — и тронулись они ещё 25 августа, до всякого разрыва. На Петроград движутся 3-й конный корпус генерала Александра Крымова и Кавказская туземная — та самая «Дикая» — дивизия: кавказские горцы, лучшая конница, какая нашлась. Движутся, заметьте, с ведома правительства: Савинков только что согласовал в Ставке и военное положение в столице, и надёжный конный корпус «на случай большевистского выступления» — об этой договорённости шла речь ещё в пятой части. Мятежом поход стал задним числом: после разговора по Юзу согласованное движение войск за одну ночь превратилось в наступление на столицу. И здесь начинается главное: наступление разваливается само.

Железнодорожники разбирают пути и загоняют эшелоны в тупики: армия идёт на столицу по рельсам, а рельсы — в руках у людей с гаечными ключами. А навстречу горцам правительство 29 августа высылает делегацию Всероссийского мусульманского совета во главе с Ахмедом Цаликовым, и в её составе — Мухаммад-Захид Шамиль, внук того самого имама Шамиля, чьё имя десятилетиями было символом борьбы горцев Кавказа. Аргумент простой: передел власти в Петрограде — не ваша война, ваша война на фронте.

31 августа 1917

Один день, три события. Дикая дивизия шлёт в Петроград собственную делегацию и отказывается идти дальше — главная ударная сила Корнилова выходит из игры. Крымов, вызванный в Петроград и после тяжёлого разговора с Керенским отправленный под следствие, стреляется. И в Петроградском Совете впервые проходит большевистская резолюция.

Генерал Александр Крымов, командир 3-го конного корпуса — того самого, который вёз переворот в столицу. Поход обошёлся без единого боя: единственный выстрел в нём сделал генерал себе в грудь.

Конец августа — 2 сентября 1917

Как вы поняли, последнее — не совпадение. Пока эшелоны двигались к Петрограду, Керенскому надо было чем-то защищать столицу. А с верными войсками, как выяснилось ещё в июле, было плохо: приказ исполняли только те части, которые сами соглашались его исполнить. То есть их было мало. Ничтожно мало.

Авторитет Временного правительства среди солдат был невысок. Оно и неудивительно — после всего, о чём вы уже прочитали. Откуда этому авторитету было взяться? Февральскую революцию делали прежде всего солдаты столичного гарнизона, а их представители заседали в Петросовете — органе, который был им гораздо ближе и по составу, и по настроению. А всякие Милюковы-Дарданелльские всё ещё выигрывали войну — по крайней мере, в собственных мечтах.

И Керенский, в своей невыразимой мудрости, делает единственное, что ему остаётся: санкционирует выдачу оружия рабочим. Тем самым рабочим, среди которых к концу августа большевики уже пользовались заметным влиянием. Оружие раздают под контролем Петросовета. Через два месяца именно эти винтовки будут стрелять уже по самому Временному правительству.

Сколько именно — считают до сих пор. Урицкий тогда же говорил о сорока тысячах винтовок, попавших в руки петроградского пролетариата; у историка Старцева выходит около двадцати трёх тысяч за август–октябрь. Берите вилкой: десятки тысяч, оценки от двадцати трёх до сорока. За три дня в Красную гвардию записалось, по разным подсчётам, около пятнадцати тысяч человек. Угроза кончилась — а оружие осталось. Обратно его никто не собирал, да и не мог: о разоружении не могло идти и речи.

Переведите взгляд на календарь. До Октября остаётся восемь недель. Оружие для будущего переворота уже выдано. И выдало его не подполье, не немецкие агенты и не Ленин. Его выдало само Временное правительство.

Второе решение тех же дней: из тюрем начали выпускать большевиков — тех самых, которых после июльских событий объявили германскими шпионами и рассадили по «Крестам».

Сразу оговорюсь: никакого «пакта Керенский — Ленин» не существовало. Ни одного документа, подтверждающего подобный сговор, нет. Была обычная ситуативная кооперация. При Петросовете создают Комитет народной борьбы с контрреволюцией, куда большевики входят совершенно легально, а Керенский сам призывает социалистические партии формировать вооружённые дружины для защиты революции от «душителей».

Оцените иронию: защищать революцию от «контрреволюции» большевики начали вполне легально — по призыву и с одобрения того самого Временного правительства, которое два месяца спустя сами же свергнут.

Троцкий выходит из «Крестов» 2 сентября под залог в три тысячи рублей, внесённый Ольгой Каменевой — родной сестрой Троцкого и женой Льва Каменева. А дело о «немецких деньгах» тихо умирает само собой. Позже новый министр юстиции Павел Малянтович, назначенный, разумеется, Керенским, прямо заявит, что большевизм — это «политическое учение… преследованию властью не подлежит».

Недельный баланс премьера: вооружил будущих могильщиков собственного правительства, выпустил из тюрьмы их руководство и фактически похоронил уголовное дело против них. И не по глупости — от безысходности. Против Корнилова других штыков у него просто не было.

Заметьте: схема та же, что и в июле, только теперь первым ход делает не улица, а Верховный главнокомандующий. Кризис создают одни, а разбирать его Керенский зовёт тех, кого два месяца назад объявлял германскими шпионами и отправлял в тюрьму.

Посчитайте сами: между разгромом «Правды» юнкерами 5 июля и первой победой большевистской резолюции в Петроградском Совете 31 августа — пятьдесят семь дней. Теперь вы знаете, чем эти пятьдесят семь дней были заполнены.

Сентябрь — ноябрь 1917 · Быхов

Осталось показать, чем всё кончилось для проигравших.

Арестовывать Корнилова поехал генерал Алексеев — тот самый, который в марте собирал у командующих фронтами телеграммы под отречение. Ради ареста он специально принял пост начальника штаба Ставки: чтобы обошлось без крови и без стрельбы своих в своих. Обошлось. Очень деятельный господин — мы его не раз ещё вспомним.

Арестованных разместили — хочется сказать, посадили — в старом монастыре в Быхове под Могилёвом. Режим — «почётный арест»: питание на казённый счёт, прогулки. Охраняет их верный Корнилову Текинский конный полк, и вот деталь, которая объясняет про осень семнадцатого больше иной монографии: текинцы стерегут генералов не столько от побега, сколько от солдатского самосуда. Тюрьма здесь охраняет заключённых от улицы, а не наоборот.

Всадники Текинского конного полка — личная охрана Корнилова, ушедшая за ним и в тюрьму. Осенью 1917-го в России безопаснее сидеть под арестом со своим конвоем, чем ходить по улице в погонах.

Теперь список сидельцев. Через Быхов прошли двадцать девять арестованных; комиссия Шабловского освобождала их группами, и до конца досидели пятеро: Корнилов, Деникин, Марков, Лукомский, Романовский. Эти фамилии скоро будет знать вся страна. И сидят они не в камере: несколько комнат бывшего монастыря, общий стол за казённый счёт, прогулки по расписанию.

Руководство будущей белой армии сидит под замком в полном составе. И никто его не трогает: формально ничего не произошло — мятеж, так и не признанный мятежом, следствие, ничем не кончившееся, генералы, которых не то арестовали, не то изолировали от неприятностей. 19 ноября последний Верховный главнокомандующий старой армии генерал Духонин распорядится их выпустить — и на следующий день его самого растерзает толпа в Могилёве, в том числе за это. Но об этом в свой черёд.

Быховские узники, осень 1917 года. Фото Я. Штейнберга; снимок колоризован. Арестованных было около трёх десятков, досидели пятеро. Портрет спокойный, деловой — так снимают правление банка. Через три месяца часть этих людей соберётся на Дону.

И вот теперь — вопрос, ради которого я так подробно расписывал быховское сидение.

В шестой части мы разбирали, пожалуй, самую живучую формулу: большевики разогнали Учредительное собрание — и вот тогда-то всё и началось. А теперь представим, что не разогнали.

Депутаты, избранные в ноябре 1917 года, продолжают заседать весной 1918-го. Спорят по фракциям, принимают земельные законы, пытаются строить парламентскую республику. Приказ № 1 никуда не исчез. Армия всё так же разваливается. Мир с Германией — тот самый «похабный мир» — всё равно приходится готовить: положение на фронте не изменилось. Советы продолжают существовать, хотя часть их полномочий передана Учредительному собранию. Большевики, допустим, со своими ста семьюдесятью мандатами и левыми эсерами держат около трети голосов и участвуют в коалиции с другими левыми партиями.

Допустим, всё именно так.

А теперь ещё раз посмотрите на быховскую фотографию и ответьте себе на простой вопрос: этим людям было бы по пути с таким Учредительным собранием?

Ни с ним, ни с большевиками, ни с эсерами, ни с самим Временным правительством, которое незадолго до этого отправило их в Быхов. И дело даже не в политических программах. Дело в том, что свой способ политической борьбы они уже показали — причём имея в руках весь набор легальных возможностей. Верховный главнокомандующий с прямым выходом на премьер-министра. Публикации в газетах. Поддержку думских правых. Союзы офицеров. Финансовую помощь промышленников и банкиров.

И что же было выбрано?

Не парламент. Не комиссия. Не новые переговоры.

Были выбраны эшелоны на столицу.

Причём эшелоны тронулись раньше, чем случился разрыв: не поход вырос из ссоры с Керенским, а ссора застала поход уже в пути. Легальные возможности при этом никуда не делись — просто оказались медленнее эшелонов.

И слабый разобщённый парламент такой силе даже удобнее сильного правительства. Керенский-то мешал: он мог одной бумагой снять Верховного главнокомандующего — и снял. Собрание из семисот человек, спорящих по фракциям, не успевает снять никого: пока оно назначает комиссию по расследованию, комиссия уже под охраной. Парламент в такой конфигурации — не препятствие, а ширма, за которой удобно наводить порядок; а если начнёт мешать и ширма, её убирают так же, как убирают любое учреждение без штыков.

Проверяется это не рассуждениями, а фактами. Через год такой эксперимент поставят в Омске — над эсеровской Директорией, собранной как раз из остатков Учредительного собрания. Чем он кончился, разберём в свой черёд.

А пока просто подержите в голове один вопрос: если бы Учредительное собрание сохранилось, кому оно в действительности было бы выгоднее?

Выводы

Корниловщина была не монархическим реваншем, а расколом самого Февраля. Корнилов объявил императрице, что она арестована, и получил пост из рук Керенского. Два выдвиженца одной революции за сорок дней прошли путь от союза до эшелонов на столицу.

Военный переворот остановила не другая армия. Железнодорожники разбирали пути и загоняли эшелоны в тупики, делегаты убедили горцев, Дикая дивизия отказалась идти дальше. Правительство устояло не потому, что контролировало государство, а потому, что это государство уже не мог контролировать никто.

Главным победителем оказался не Керенский — выиграли большевики. Ещё в июле их газету громили, руководителей сажали, а Ленина искали как германского шпиона. В августе то же правительство вернуло им легальность и ореол защитников революции, а в руках петроградских рабочих остались десятки тысяч винтовок. Не из-за тайного сговора — из-за полного отсутствия другой защиты.

И в тот же момент собрался штаб будущей белой армии. Корнилов, Деникин, Марков, Лукомский и Романовский сидели в Быхове под охраной верного им полка. Одна сторона будущей войны получила оружие, другая — командование. Обе — до Октября.

Октябрь не создал этот конфликт — он его унаследовал. В августе 1917-го Гражданская война ещё не имела фронтов и названия, но её стороны уже вооружались и учились решать политические споры силой. А за пределами столицы страна уже горела сама — без приказа из Петрограда.