На дорожку

На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, кто ты…

Я – рядовой почти года службы, без году неделя как черпак ближайшей перспективы, переводов ремнём по булкам не случилось, да никто и не расстроился. Я – рядовой, номер расчёта, то ли подающий, то ли заряжающий, в нашем расчёте есть, вернее, был Селецкий, Коля, я и Снегирь. Снегирь тоже с батальона, нашего призыва, откуда-то с Оренбуржья. Они с Егором зёмы, особо не палятся, что-то мутят, а Егор наш водитель. 

Ну, как, наш? Как наш сержант Селецкий, что вдруг уже назначен прикомандироваться к моему родному первому батальону. Никого из нас, шестерых переведённых, туда и не думали отправлять. Наверное, чтобы не гасились, возможно, просто так вышло и не более. 

Русский народный обычай предусматривает посидеть на дорожку, и не сказать, мол, его не соблюдают даже сейчас. Вот мы, противотанковая батарея, сейчас именно, что сидим.

Мы сидим после погрузки гранат, снарядных ящиков, занимавших пару камазов. Мы перегрузили все в уже ушедшие вагоны и непонятно – чего в Даге нет гранат к СПГ? 

Мы сидим на койках, где уже нет матрацев, те давно в грузовиках, опечатанных по кузовам и под надзором дежурных, получивших даже стволы. 

Мы сидим на койках, обычно пальцем не трогаемых до почти отбоя из-за долбаных кантиков, отбитых нарядом по батарее с утра, отглаженных дощечками, выравненных по ниточке с катушек, натягиваемых дежурным, полоса к полосе, всё ровно, о кантик обрезаться можно, дурость глупецкая, на кой ляд оно кому нужно?

Мы сидим на койках без матрацев и где спать сегодня в спальниках, отвязанных от вещмешков, сидим уёбанные после перегрузки снарядов-гранат, с гудящими спинами, ногами, руками и даже ушами, кто-то даже отправился после этой посадки курить и пока не вернулся. Дымить в толчке хочется жутко, только икры, ляжки, поясница и плечи натужно просят не вставать, не уходить, а если перемещаться, так в люлю да баиньки.

Мы сидим, и кто-то тихонько шуршит распакованным сухим пайком, уведённым откуда-то со складов, когда нас неожиданно и зачем-то туда отправили. Сухпай в коробке, коробка в ящике, ящик на стеллаже, а если шуршит, а не хрустит, так это сухари из ужасающего набора, так хорошо знакомого нам всем ещё с прошлого выезда, поездов до него и порой выдаваемых на посты старшинами, опасающимися, мол, испортится, выкинуть жалко, а так и пожрать им сойдёт.

Мы сидим, шуршание идёт со стороны два-семь, чуть позже там легко скрипит разрезаемая крышка, запах знакомый, так пахнет тушёная говядина и верно, кто станет открывать какую-то из двух каш оттуда же? Верно, никто до такого не додумается, когда есть тушняк, пошедший по кругу, влажно отрываемый волокно за волокном обычными ложками, всегда наготове у солдатни, даже если те деды или дембеля. На выезде начнут следить, ложки будут прятать в котелках, в котелках окажутся прошаренные в столовке алюминиевые, а стальные, нормальные пацанские нормальных пацанов, скрывая и не показывая, все начнут хранить во внутреннем кителя. До первой проверки, когда кто-то да забудет убрать в своё тайное местечко. 

Мы сидим и хотелось бы посмотреть телик, но его тоже упаковали с вещами, и он сейчас делит тесноту со сварными печками типа садовых с парой конфорок для чайника или ещё чего. Телевизор проспит до Дага, а там будет видно – нужен он вообще, или как. Перед армейкой смотрел как-то бывшую «Служу Советскому Союзу», в очередной раз заново обозванную патриотично-смешно, смотрел и видел новую форму, новые ботинки, новый сухпаёк, весь в пластике, красивый и наверняка вкусный. Там вместо хлеба – галеты, имеется джем, плоские жестянки прячут внутри едва ли не кролика со спаржей. Тут чудится сухой песок давних времён, клеймо советского ГОСТ на банках Госрезерва, соседствовавших с китовьим мясом ленд-лиза, а ещё отсутствие наркомовских ста грамм и, кажется, вот-вот, скрипнет дверь, войдёт военный, сунет корочку СМЕРШ Илгару, торопливо глотающему уже рис с типа мясом из первой вскрытой каши, сунет и строго, отечески-ледяно смотря в глаза, спросит:

- А какой вредитель или враг народа прятал продовольственное довольствие от вас, товарищ красноармеец, и почему вы не интересуетесь положенной порцией крепкого, а?!

Мы сидим не на дорожку, а просто чтобы чуть выдохнуть перед завтрашним эшелоном, стуком колёс железки, серо-ранневесенних видов за окнами, гор на самом краешке горизонта, пустых стылых пустошей Дагестана Хасавюртовского района, воем ветра железобетонных скелетов умершего сельхоз хозяйства советских времён, блокпостами ОМОН с СОБР, новыми кирпичными домами сёл, отстроенных после войны.

Мы сидим, слушаем чавканье, слушаем радиоточку из канцелярии, слушаем капающий кран питьевой раковины, наследства бывшего технаря, в коридоре, слушаем чей-то ор под окнами и возле длинного полкового сортира, слушаем мирно свистящих стрижей, уже летающих в небе и режущих воздух чёрными молниями, мы слушаем устало-равнодушно ругающихся батальонных офицеров прямо под нами, мы слушаем доносящийся шум большого нормального города за стенами городка нашей части, мы слушаем саму жизнь без всякой войны и не верим в возможность стрельбы, взрывов, летящих трассеров, воющих движков бэтэров, рокота их же КПВТ, свиста и уханья от минных разрывов, криков раненых, гавканья вражья, стрёкота цикад после огня со свинцом и…

- Не спи, - толкает Коля, - отбой скоро. Пошли на улицу сходим, у меня Ростов есть.

Внизу прохладно, мы ещё носим бушлаты и поднять воротник весьма кстати и вовремя. Ростов не Винстон, но куда лучше елецкой, он цепляет, потрескивает и пахнет какой-то частью жизни, что больше не вернётся. Неожиданно накатившая ночь смотрит сверху едва заметными звёздами и яснее ясного – скоро этих звёзд будет точно в Бразилии Педров, насмотримся на всю жизнь. 

Наверное, даже спокойному уральскому Коле понятно – стоит помолчать, мы дымим, молчим и совершенно не знаю – мысли правильные, прошлое кончается прямо вот здесь, жизнь не станет прежней, но ни мне, ни Коле, ни пацанам со второго батальона поодаль оно непонятно. И это, наверное, хорошо.