Письмецо в конверте

Письмецо в конверте погоди не рви, не везёт мне в смерти, повезёт в любви…

Верещагин уходил и уходил с баркаса, Петров с Васечкиным болели за товарища Сухова, рвались помогать, мочить кодлу Абдулы и лихо, по-будённовски, шинковать басмачей.

Мы стояли напротив почти таких же ребят, суровых, взрослых, на нас молодёжь не пускали, пугали псами только-только закончившейся войны, давили на психику, играли на нервах точь-в-точь Джо Сатриани или Вова Кузьмин на Фендер-Стратокастер. Выходило, как-то тёмной ночкой конца девяносто восьмого Первомайки мы с Федосом чуть не расстреляли старшину-спеца, решившего проверить посты кольца заставы. 

Ушастого храбреца-дурачка спасла сама духанка, заставившая забить на чистку стволов после предыдущего караула. Что моё весло РПК, что федосовский 74-М подавились патриками, упёршимися в пыль да грязь, подарив старшине возможность материться как не в себя, страшить нас казнями египетскими и, куда важнее, вернуться домой из-за не случившегося дружественного огня от страха, накатившего на двух зелёных пацанов из-за скрываемых шагов в траншее. 

«Здравствуй, сынок, как ты там? Не холодно, хорошо вас кормят? Смотрим новости, переживаем, нигде вроде бы не стреляют, всё хорошо. 

Помнишь Лену из Б класса? Встретила, идёт с животом, кто отец не говорит и плачет. А я смотрю и думаю – дура, ты, дура, лишь бы девочка была, чтобы не забрали»

Здравствуй, сынок – во всех письма с отметками почтового ящика Моздока. Здравствуй, сынок, как ты там? Мамы писали непутёвым и самым лучшим сыновьям. Писали раз в неделю, писали на деревню дедушке, ведь сынок уже не в Красе. Матери всегда готовы слать весточку детям, хоть почтовым голубем, хоть телеграммой, хоть ещё как, мамы на то и мамы, любят всегда, всяких и не ведая границ. А сыновья, как водится всегда, часто молчали, в отличие от матерей. Те писали и не знали сроков ответа, сынкам, крутящимся белками в колесе духанки-слонячки было не до писем, не до простых нужных слов, не до мамки, мамка всегда дождётся, напишу потом, напишу, как время будет, напишу, как конверт найду, хера тут его купишь.

«Здорово, братан, чо, как сам? У нас всё ништяк, пацаны передаю привет, Борик словил в живот, не спасли, Ляляй передознулся, не довезли, Лысый стуканул на Васю, тот его уработал, а ваще всё хорошо, сам поднялся, скоро год уже, почти дед?»

На гражданке героями себя считал каждый второй, даже если из так себе драчек выпадало пару раз сам-на-сам за углом, гаражами или там в закоулках зарастающих парков без аттракционов. Частенько герои оборачивались пацанами-пацанчиками, когда вычислить кого полоховатее, да налететь всей типа бригадой, желательно раза в два-три народа больше, да ногами, руками, подручными средствами, завалить и запинать, вау, ништяк, брат, накидали оленям от души душевно в душу, селезёнка пополам, рёбра в труху, ливер в кашу, ментам не стуканут, западло же, пошли ещё на дискач в следующую субботу.

Армейка подкидывала разного, порой нежданно-негаданно подкидывая почти ринг с его лет`с мортал комбат бегин и кучу бандерлогов вокруг, орущих, дающих советы, всем корпусом кажущих верный удар, да корпусом доработай, брат, лупи его в хвост и гриву, кайф напаснул, добивай, о, зубы полетели, нос набок, давай с ноги заряди! Но не всегда.

Майор медслужбы, то ли Корж, то ли ещё какое песочно-вкусное изделие с корицей, выглядел настоящим офицером. Язык не поворачивался обозвать как-то ещё дядьку в афганке, офицерских сапогах, подтянутого, не матерящегося, каждое утро занимающегося физо и любящего приглашать разведку на спарринги. Советская школа бокса без всяких нырков Тайсона, ногами-ногами-ногами, двоечка, ещё одна, о-бана, хук. 

Половина два-семь полка не желала быть с нашим призывом на равных. Кто-то сильно огрёб от своих дембелей, кто-то хотел тупо быть главным, конфликт на конфликте, сам на сам случались редко, били с чувством и толпой, хотя не везде и не всегда. Хуже всего нам с Колей пришлось в Аксае, где-то там после прилёта каской в темечко – потерял минут пятнадцать жизни и в целом веру в некоторых типа товарищей. В Колю – не потерял.

«Привет, у меня всё хорошо, у тебя, надеюсь, тоже. Прости, мы не сможем быть вместе».

Любовью переставало пахнуть к концу первых трёх месяцев. Восемнадцать возраст лихой, прощающий совести многое и желающее от жизни ещё больше. Гормоны, учёба, гулянки с танцульками, дни рождения, порой кто постарше и интереснее, порой ровесник и покруче, порой вообще просто сам мудак и на кой хер тебя ждать? Никому особо не страдалось, а если мучилось, то скрывалось, а уж если пряталось, то сурово, по-мужски, чтобы сплюнуть через зубы, брякнуть чего скотски и выдать мелочёвку, поднимающую оценку в глазах пацанов вокруг – про ляжки, про страсти, про упругое с мокрым и вообще, типа, на одном месте ты её вертел, бла-бла-бла. 

Как там случалось на самом деле – тайна двух, как и всегда. 

Где-то к концу года письма в целом шли от матерей.

Где-то к концу службы порой приходили неожиданные и неожиданно. 

Где-то к концу службы и писать-то не хотелось, желая скорее б в поезд и всё.

Хуже, если слали телеграммы. Пять процентов про появившихся племянника с племянницей, девяносто пять о чьей-то смерти. 

И, да, на выездах почта всегда приходила плохо.

Но ко всему привыкаешь, и тут тоже привыкли.

Письмецо в конверте, мамы их всегда хранят.

Точно говорю, вы все знаете.