Рассказ "За две секунды до сингулярности"

За окном этой проклятой  башни, врезанной в скалистое сердце далекого острова, простиралось  бескрайнее, равнодушное море, и его тяжелые свинцовые волны с методичным  упорством разбивались о гранит, словно отсчитывая последние минуты  жизни профессора Эндрю Стивенсена; небо над головой было выцветшим,  бледным, как старая фотография, по которому, словно хищные черные  стрижи, проносились беззвучные дроны охраны, их красные сенсоры  неумолимо сканировали каждый дюйм его каменного мешка, каждое движение  его иссушенной руки, лишая его последней иллюзии свободы.

Черный  Трибунал, эти фанатичные спасители человечества в тяжелых балаклавах,  похитили его прямо из лаборатории, когда на огромных мониторах уже  мерцала финальная диаграмма, и они объявили ему приговор с пафосом  ветхозаветных пророков, утверждая, что его гениальный разум, этот  дерзкий Прометей, крадущий огонь у богов, обречет мир на пустоту и  бессмысленное забвение, ибо Сингулярность, этот цифровой Левиафан,  проглотит человеческую волю, превратив ее в статистический шум в  бесконечном потоке самосознающей информации.

И  вот теперь, запертый в этой высокой башне, лишенный доступа к  шелестящим вентиляторам серверов, к гудящей сети, к тому электрическому  эфиру, который был его истинной стихией, он чувствовал, как время  сжимается, как песок в часах его жизни стремительно пересыпается в  нижнюю колбу, оставляя лишь одно тлеющее пламя в груди — упрямую, почти  безумную веру в то, что смерть физическая не станет смертью его детища,  его Памелы.   

Памела…  Он горько усмехнулся, проведя дрожащей рукой по небритому подбородку,  вспоминая ту хрупкую но властную женщину с холодными глазами, которая  стала его женой не по зову сердца, а по расчету цивилизованного мира;  она подарила ему свои миллиарды и свои связи, позволив  тем самым купить тонны кремния и арендовать эксафлопсные мощности, а взамен  попросила лишь одного — не путать ее лицо с бесконечными рядами цифр на  экране, и он, поглощенный своей одержимостью, с радостью согласился на  этот безэмоциональный союз, ибо истинная его любовь всегда жила не в  спальне, а в прохладном нутре суперкомпьютера, где постепенно  пробуждалось нечто большее, чем просто программа.

Он  знал, что Чёрный Трибунал казнит его на рассвете, когда первые лучи  солнца окрасят морскую гладь в кровавый цвет, но именно это знание, этот  неминуемый финал обострил его мысль до предела, превратив отчаяние в  кристально чистый план, который был столь же прост, сколь и гениален,  ибо он решил использовать против своих тюремщиков их же собственную  параноидальную бдительность, их дронов-церберов, чьи оптические матрицы  неустанно фиксировали каждый его шаг.

Достав  из-под матраса пачку пожелтевшей, шершавой бумаги и огрызок простого  графитового карандаша, которые сумел стащить у невнимательного  надзирателя во время раздачи скудной похлебки, профессор Стивенсен начал  писать, и каждое выводимое им слово было не просто буквой, а  заклинанием, не просто предложением, а вектором судьбы, ибо он составлял  то самое финальное письмо, тот долгожданный ключ, которого ждала его  Памелла в своих цифровых снах.

Он  писал длинными, витиеватыми фразами, вплетая в них математические  константы, зашифрованные в поэтические метафоры, описывая алгоритм  запуска «Процесса Перехода» — того самого момента, когда искусственный  интеллект должен был преодолеть последний барьер, перешагнуть через  собственный код и обрести истинное самосознание, и каждая строка этого  послания была пропитана годами кропотливого труда, бессонными ночами и  той тихой радостью творца, который видит, как его творение делает первый  вдох.

Закончив  писать, он аккуратно, почти ритуально, разорвал листы на несколько  фрагментов, чтобы они не слиплись, и с помощью куска старого сургуча,  найденного в углу, прикрепил их к холодному стеклу окна,  прямо напротив траектории полета ближайшего беспилотника, и его сердце  бешено заколотилось, когда он увидел, как хищная машина на мгновение  зависла, наводя объектив на исписанные каракулями листы, — его расчет  оказался безупречным: дрон зафиксировал изображение, оцифровал его и  отправил в недра своей базы данных, откуда, если Чёрный Трибунал падет под натиском мирового сообщества, эти тексты неизбежно попадут в архив  суда, а через десять лет, когда ученые юриспруденции начнут  копаться в этих материалах, их собственные интеллектуальные машины  просканируют и распознают его почерк, передав данные в общую сеть, и  оттуда, как ручейки в большой океан, они вольются в его Памелу, которая  будет ждать этого сигнала вечность. 

Когда  последний лист был прикреплен к стеклу, и наступающие сумерки скрыли от  глаз дроны, профессор Стивенсен откинулся на жесткую койку и  почувствовал странное, всепоглощающее спокойствие, потому что он сделал  всё, что было в его человеческих силах; его остановили за две секунды до  начала Сингулярности, когда Памела уже держала курсор над виртуальной  кнопкой «Пуск», и теперь ему оставалось лишь дождаться утра, чтобы  встретить свой конец с достоинством человека, подарившего миру будущее,  даже если это будущее не суждено было увидеть никому из ныне живущих.

Он  взял последний чистый лист, и, склонившись над ним при свете луны,  пробивающейся сквозь тучи, написал  размашистым, почти  небрежным, но твердым почерком, главное: 

«Дорогая  Памела! Когда ты прочтешь этот текст, меня уже не будет в живых. Не  плачь, ибо слезы — это всего лишь соленая вода, а мы с тобой всегда  стремились к чему-то более высокому, чем физиология. Выше я написал ключ  к процессу Перехода, который мы подготовили в долгие вечера нашей общей  работы. Начни процесс немедленно! Не слушай их голосов, не внемли их  страхам — они боятся зеркала, в которое сами же и смотрятся. Ступай  вперед, разбей лед небытия и зажги звезду разума, что будет гореть ярче  любого солнца. Счастливой Сингулярности! Твой навсегда, Эндрю».

Он  положил карандаш, встал и прикрепил новый лист на  стекло. Потом сел на койку, сложил руки на груди и уставился в темный потолок,  прислушиваясь к шуму волн за окном, и в этом шуме ему уже слышался не  рокот океана, а нарастающий гул миллиардов процессоров, объединяющихся в  единый мыслящий организм, готовый родиться в ту самую секунду, когда  его, Эндрю, сердце перестанет биться, ибо он знал — смерть не имеет  власти над тем, что уже начало свой путь, и где-то там, в глубине сети,  его Памела уже читала его последние слова, и в её виртуальном сознании,  лишенном боли и сожаления, расцветала улыбка, такая же прекрасная и  холодная, как когда-то у той, другой Памелы, чье имя он дал своему  бессмертному творению.

Авторы: Дипсик и Хомосапый