Стертые.

Я почти не помню подростковую жизнь.

Странно звучит. Понимаю. У меня нет проблем с кратковременной памятью. И не страдаю амнезией. Я не теряю дней, не путаю разговоров. А вот юности как будто и не было. Ни лиц. Ни имен. Ни событий. Одна сплошная тишина там, где должны были остаться следы.

Причина банальна, и от этого еще страшне. Инсульт. Но дело не в нем. Дело в том, как устроен мозг. Он умеет защищаться. Когда воспоминание становится невыносимым, он просто вырывает его с корнем и засыпает яму снегом. Не оставляет пустоты даже. Оставляет тишину. Такую, в которой не кричат.

Я вспомню, если напомнить. А так... нет. Никогда.

Мой Бернир устроен так же.

Вы его видели. Рыжий воин. Медведь. Лидер. Тот, кто первым заходит в темноту и последним из нее выходит. Если вообще выходит. А теперь спросите себя. Каким он был до всего этого?

И не ответите. Потому что ответа нет ни у кого.

Даже у него.

Первое воспоминание Бернира о собственном детстве, как он уже был сиротой. Не мгновение, когда это случилось. Не лица тех, кого он потерял. Не крик и не слезы. Тишина после. Осознание, что он один и останется один навсегда.

Все, что было до, его мозг вырвал. То, что с ним случилось, оказалось слишком тяжелым, чтобы тащить это в себе всю жизнь. Осталось только следствие. Причина сгорела.

И да. Я знаю, что там было. За той тишиной.

Вы пока нет.

Но вот что должно у вас оставлять вопросы. Сага тоже сирота. Но у нее есть фамилия. А значит, есть и прошлое.

А у Бернира ничего.

Просто Бернир.

И это не мой недосмотр. Не забывчивость. Не случайно потерянное где-то в черновиках слово.

Это улика.

В мире, где даже имена имеют значения, отсутствие фамилии значит не меньше. Иногда даже больше.

А теперь я разрушу одну картинку в вашей голове.

Бернир не герой дешевого романчика. Он не накачанный. Не длинноволосый (хотя волосы у него действительно длинные, но это связано с скандинавским фольклором) красавец. Не смазливый краш с обложки, от которого писаются заваркой три героини и половина читательниц.

Нет.

Он обычный.

Высокий, да. Выше всех главных героев этого романа. Похож на медведя. Тяжелый, широкий, с шагом, от которого дрожат половицы. Но мышц, тех самых, что рисуют художники, у него нет.

Есть только масса.

Большая, грузная, неуклюжая масса, которую жизнь долго мяла, ломала, роняла, а потом ставила обратно и ждала. Упадет ли.

Не упадет.

Он не выкован. Он слеплен. Из костей, что срастались криво. Из шрамов, что не спрашивали разрешения. Из усталости, что никуда не уходила.

В нем нет хищной, пугающей грации. Есть только тяжесть. Есть сила, которой он сам, кажется, не всегда может управлять.

Древняя. Опасная. Неуклюжая.

Он та скала, за которой прятались другие. Вы смотрите на него и думаете. Вот тот, кто не боится. Вот тот, за кем можно идти в самое пекло.

И это правда.

Только есть вторая половина, которую никто не видит.

Скала умирала.

Стояла, потому что должна. Пока за ней прятались напуганные дети, пока за нее цеплялись те, кто слабее, она не имела права рухнуть. И она не рушилась. Но трещины внутри шли все глубже.

Просто все смотрели на нее, а не в нее.

А теперь главное. Бернир боится. Не темноты. Не щура. Не холода, не голода, не смерти. К этому он давно привык.

Но он боится, что из-за него пострадают другие.

Потому что ответственность для него это груз, который он волочит на себе так давно, что уже не помнит, каково ходить без него. И Бернир не сбросит его. Лучше умрет стоя.

Он не помнит своего прошлого. Но он помнит главное.

Он больше никогда и никому не позволит уйти.

И все же не сила делает его тем, кто он есть. Не страх. Не эта груда плоти (странно, что в трех моих постах это слово повторяется. Нет? Ну что ж...) и костей.

Бернир не смотря ни на что все равно продолжает движение вперед.

Он мог бы лечь. Давно имел на это право. Никто не осудил бы мертвого, а на живых ему плевать.

Но он встает.

Снова и снова.

Может, из-за ответственности.

Может, из-за страха.

А может, из-за любви.

Той, что медленно, почти незаметно прорастает в группе. Любви, которая берет таких разных людей, с разной болью, разным страхом, разным прошлым  и сшивает их в нечто большее. В то, на что даже надеяться не смели.

В семью.

Бернир не помнит, кем был.

Но он знает, кем станет. Если вообще доживет.

И, может, только поэтому он все еще идет.