Птичье слово.

Я писала Вороненка не с потолка. Я писала его с той ночи, когда лежала в реанимации и не понимала, что со мной.

Не могла говорить. Не могла пошевелиться. Только смотрела то на ту белую стену, то на те злополучные часы, что тикали, будто отчитывая секунды моей жизни. Не знала, где я. Почему я здесь. Вернутся ли за мной. Никто не объяснял, что случилось. Меня просто оставили лежать.

И я лежала.

И почти сразу поняла, что не помню своего имени.

Я не могла спросить. Поэтому попросила жестами. Бумагу. И ручку.

Мне дали. Я написала. Коряво. Детским почерком. Печатными буквами. Левой рукой, потому что правая больше не слушалась.

Я написала свое имя.

И я знаю, зачем пережила ту боль.

Вороненок не помнит, как его звали.

Родителей он потерял так рано, что забыл не только лица. Он забыл, как к нему обращалась мать. Какое слово она говорила, когда звала его спать. У него не осталось ничего, кроме чужой жалости и прозвища, которое ему выдал трактирщик. Вороненок. Потому что подобрали, как выпавшего птенца.

И он с этим живет. Носит чужое имя. Слово, которое не выбирал. Птичье слово.

Я смотрела на него и видела себя. Ту девочку, что лежала в реанимации и не знала, вернутся ли за ней.

И я отдала это чувство ему целиком.

И в этом чувстве просыпается самое древнее и самое черное.

Страх быть обузой.

Я быстро села. Врачи удивились. А я не могла объяснить, что это не сила. Это ужас. Я боялась, что меня бросят, если я буду лежать слишком долго.

И это не про взрослость. Это про то, что он боится быть выброшенным. Одиннадцать лет. А он уже умеет готовить, топить, таскать воду, охотиться, разводить огонь. Не потому что так надо. А потому что, если перестанет быть полезным, его снова некому будет назвать по имени.

Он жмется к Берниру. Он идет за ним. Хватается за него. Не отстает. Потому что медведь первый, кто не отмахнулся. Первый, кто спросил его, как звать, а не как прислуживать. И Вороненок цепляется за эту щель, потому что внутри у него тьма.

Страх, что покинут. Что не нужен. Что никто не придет.

Я писала Вороненка не как сироту. Я писала его как человека, которому не дали имя. А он все же написал его заново. Детским почерком. Дрожащей рукой. Потому что это был единственный способ сказать миру.

Он еще здесь.

И он справится.

Я знаю, что будет дальше. Я знаю, кто возьмет его за руку. И кто научит, что быть рядом иногда важнее, чем быть полезным.

И боль… Самую страшную боль.

Но об этом я молчу. Пока.