Смерть свободы не отменяет.

Знаете, что такое, когда тело перестает быть твоим?

Не в переносном смысле. Не как фигура речи. А буквально.

Когда к нему можно прикоснуться. Когда его можно взять. Когда его можно использовать. А человек при этом где-то не здесь. Он только наблюдает. Со стороны.

Потому что остаться внутри, значит не выжить.

Это я и вложила в нее.

Виви никто не спасет.

Никто и никогда.

Она поняла это еще в первые месяцы, когда перестала плакать по ночам. Спасители не приходят. Приходят только клиенты, охрана и маман Скврёна, выговаривающая собственное имя так, будто пережевывает стекло.

Я вложила главное, чему научилась сама, когда было совсем невыносимо. Надо научиться уходить. Оставлять тело там, где ему больно, а сама, куда-то еще. Туда, где не достанут.

Она так и выживает. Разделяет себя на две. Одна Виви работает. Вторая прячется глубоко. И пока вторая жива, первую можно ломать сколько угодно.

Ей четырнадцать. Три года научили тому, чему детей не учат.

Читать людей, как книги. Видеть, кто встал. Кто посмотрел и тем самым добил. Кто уйдет, а кто останется и слижет то, что от нее осталось.

И все это время она не переставала пытаться сбежать. Побегов было больше, чем лет. И каждый заканчивался карцером, голодом, плетью.

Каждый раз она поднималась.

Потому что свобода дороже безопасности. Потому что лучше умереть на пути к двери, чем остаться там. Чем сгнить заживо в кружевах, из которых так и не сошьют саван.

Но за эти годы она научилась еще одному. Узнавать тех, кто мог бы, если бы решился. Они не выделяются. Они сидят тихо. Они смотрят в сторону.

И когда такой человек отводит взгляд, Виви идет к нему сама.

Потому что ждать, значит позволить себе сломаться. А сломаться она себе не позволит. Она уже и так не человек. И не девочка. Она существо.

Товар.

Хотя имя она помнит. Но не скажет.

Это последнее, что не отобрали.

Потому что я вложила в мою Виви то, во что продолжаю верить, даже когда возвращаюсь к тем самым часам. Если уже не можешь ждать, иди.

И она идет.