Про дулепа, клад и любовь

Коли дочитаете до конца, ответьте старику, не обессудьте: могло такое случиться взаправду? А чтобы интригу соблюсти я роскошный Анин арт - ну, нейроиллюстратор как всегда  Анна Курбатова- под занавес поставил, на последний строки. Но если читать будет все ж лени - рисунок гляньте. Роскошен. 

Ночь и луна, с ними лютый мороз.

Средь леса изба сугробами скрыта,

Щиплет мне стужа синеющий нос,

А брюхо бормочет: поесть бы досы́та.

В деревне я рос дурак дураком,

Все девки меня стороной обходили.

Соседские парни чуть что – тумаком

И кличкой Дулеп еще наградили.

Но батя-пастух меня утешал,

Вечор хлебнув бражки и рыгнув от души,

Он хмелем с махоркой в избе надышал

И с печки поведал, где взять мне шиши.

Покуда топил побелёну теплушку

Родитель вещал про в лесу скрытый клад.

Когда же улёгся я сам на подушку,

Размыслил: пасти скот на кой буду ляд?

Избу наполнял хмельного храп бати,

А я всё никак не мог сомкнуть глаз.

– Бесхозный в лесу с какой клад мой стати? –

Себя вопросил в потёмках не раз.

Едва с нетерпеньем дождавшись рассвета,

Заслышав за ставнями крик петухов,

Я батю давай тормошить для совета:

Не нужно ль мне в путь напечь пирогов?

Родитель дыхнул крепко хмелем вчерашним:

– Чаво разбудил меня ты, дурак?

– Жить днём, – отвечаю, – не желаю всегдашним,

За кладом иттить решил так и так!

За энто мне батя как дал по загривку 

И тут же схватил пятерней кочергу.

Я понял: родителю надо сунуть наливку,

А ночью, решил, что из дому сбегу.

В сенях было тёмно, но нащупал бутылку

И с нею обратно спешу я в тепло.

Мой батя себя почесал по затылку.

– Гляди, – говорит, – за окном уж светло.

Смотрю, отошёл, руку тянет к наливке,

И снова бесхозна у печи  кочерга.

Забыл про ладонь на моем он загривке.

– Слышь, яйца дала нам соседка-карга.

Её от навоза ты почисти катух

И воду, в колодец, сходи, натаскай.

Под энти слова запел вновь петух,

А я для себя решил, что – пускай.

В последний сегодня раз отцу угожу,

А после – шабаш, дел и так через край.

Как явятся звёзды, сразу в лес ухожу,

Мне виделся клад как отшельнику рай.

Покуда лопатой бабкин чистил катух,

Всё вслух бормотал про грядущий побег:

– Картошин сварю в количестве двух, –

Решил и продолжил топтать двора снег.

Декабрьский день прошел в суете,

И я не собрал в путь с собой ничего.

Мой батя всё ладил что-то на хомуте,

А я в лес убёг, огурец взяв всего. 

Уж сумрак и вижу едва старый погост,

На белых могилах в снегу, вон, кресты.

Бодрюсь и спешу мимо них во весь рост,

До леса осталось мне ещё полверсты.

Но вот преступил его тёмный порог,

И с уханьем вдруг пролетела сова,

– Эх, где-то мой дом и сена, близ, стог, –

Сорвались некстати с язы́ка слова.

Гоню малодушье, по сугробам бреду,

От снега бело, серебристо, светло.

Я с харчем промашку дал себе на беду,

От сальца сейчас в душе было б тепло.

Но мысли о кладе разгоняют тоску,

А стужа быстрей заставляет иттить.

Я с виду как тетерев весной на току,

С шишами по-новому мечтаю зажить.

Когда показалось, будто сил уже нет,

Споткнулся в который, не помню, я раз.

Средь елей и сосен увидел вдруг свет.

Избушка, и к ней не тропа прям, а лаз.

По нём я прополз, забыв про мороз,

И выбрался, встав аккурат пред порогом.

Тут рухнул с моих плеч усталости воз,

Стою, будто лось, расставшийся с рогом.

В дверь тихо стучу, за ней шорох и скрип,

А стужа меж тем снова щиплет мне нос.

Негромко промолвил и понял – охрип:

–  Какого рожна сюды леший принес?

– Не стой у порога, в избу заходи, –

Вдруг я услыхал за дверью в ответ.

Струхнули и вы от тех слов бы, поди,

Когда вокруг лес и луны бледный свет.

Но вот захожу, стряхнув с валенок снег,

В морозных и тёмных топчуся сенях.

«На кой я из дому совершил свой побег?        

Зачем мне про клад наплёл батя на днях?»

– Ну долго ль стоять будешь как истукан?

И голос такой, не людской, но живой.

Наливки бы батиной выпить стакан,

Но я без нее в дом вошел сам не свой.

Из дерева стол и лучина на нем.

На лавке сидит с бородой старичок.

И кажется тёмно в доме сём даже днём,

Ещё вижу печку, на которой сверчок.

С ним рядом лежит большой чёрный кот.

На деда накинут наизнанку тулуп,

В углу, вон, коза – любимый мой скот,

Устроилась подле метлы и двух ступ.

– Зачем ты пожаловал сюды, молодец? –

С прищуром ехидным хозяин спросил.

А я растерялся, поверьте, вконец,

На ватных ногах стою что есть сил.

Старик ухмыльнулся и пригласил сесть.

И вроде утих мой некстати мандраж.

Мне пареной репы хозяин дал съесть.

Откушал, а после вошел прямо в раж.

Про клад я поведал родителя сказ,

Наливку припомнив и соседку-каргу.

А дед между тем не сводил с меня глаз.

Иной раз, кивая и молвя: – Угу.

Когда завершил, помянув в снегу лаз,

Старик встал и подпола поднял доску.

– Твой клад под ногами твоими как раз.

Про страх я забыл и по дому тоску.

Вскочил, едва не споткнувшись нечаянно,

И лавку при этом на пол опрокинул.

–  Спасибо! – ору, в подпол прыгнув отчаянно.

В нём тёмно и чувство, что будто бы сгинул.

Немалым был подпол и был он сухим.

Обшарил углы его я в поисках клада

И не заметил как со скрипом глухим

Захлопнул дед крышку, как Темелух дверь ада.

И стало мне здесь и темней, холодней.

Снаружи раздался вместе с блеяньем смех.

Остаток во мраке проведу своих дней,

Еще телогрейку в избе снял на грех.

Сижу и тихонько зябну-грущу,

Себя ощущая прям-таки горемыкой.

И в подполе клад больше я не ищу,

Но голос внутри: – Хватит, не хныкай!

Рукой я хотел махнуть безнадежно,

Но в твердое что-то уперлась ладонь,

Тады я поднялся и взглянул осторожно:

И чую внутри меня снова огонь.

Впотьмах стал я видеть, пускай и немного,

Но даже и этому, поверьте, был рад,

Забыл вмиг про деда, с козлом и седого,

Узрев пред собою всамделишний клад.

Открыл крышку, правда, с немалым трудом.

Она оказалась тяжелой весьма.

Подземный наполнил сиянием дом,

Пред взором – монеты и шелк, и тесьма.

Только как выбраться – вот незадача,

Но вдруг в глубине увидел просвет.

Неужто еще улыбнулась удача?

В голодный не рухну я смерти кювет.

И вправду, гляжу: прорыт кем-то лаз.

Схватил я сундук и с трудом, но тащу.

Попала соринка, зараза, мне в глаз,

Но с кладом ползу и совсем не ропщу.

Все, выбрался, теперь отдышаться спешу.

И сразу не понял – вокруг что не так.

В своем ли уме – никак не решу:

Трава, светит солнце. Тут лето никак?

Я в валенках парюсь и свитере – тоже,

На лбу моём пот, потому что жара.

Улыбка по всей моей плывёт роже,

Ну, в общем, домой мне с кладом пора.

Тащил я сундук два дня и всю ночь.

Медведя видал и лис раза два.

«Эх, батю б сюды – клад переть мне помочь».

Ещё всё мечтал, чем займуся сперва.

Но вот и край леса, я добрался почти,

Вечор, голос подал, негромкий, кулик.

Путь мой был нелёгок – тут как ни крути,

Закат созерцает довольный мой лик.

Стемнело, когда я до дома добрёл,

Во двор втащил еле сундук с моим кладом.

Терраски открыл дверь, вошёл, как орёл,

И сени окинул внимательным взглядом.

А в них синеватый, без лампочки, свет

И странное что-то стоит на столе.

За ним сидит девица моих вроде лет,

На миг показалось: Яга на метле.

Но я проморгался: какая Яга?

– Настраивать вы мне пришли интернет?

Вопрос не поняв, все ж киваю: – Ага, –

Потом, спохватившись: – Погодьте, нет-нет.

Я с батей своим здесь с рожденья живу.

Она обернулась: – Но тут никого.

Стою то ль во сне, то ли всё ж наяву,

И в общем никак не пойму ничего.

Кто девица эта и батя где мой?

В сенях, вроде, тоже всё как-то не так.

В башке вихрем мыслей проносится рой.

Застыл, изумленный, как в сарае верстак.

– Я дом здесь купила уж года как два,

Его мне продáл сельский добрый пастух.

На эти слова улыбнулся едва.

– Но где же он сам-то? – спросил ее вслух.

Пожала плечами: – Уехал давно.

Про вас, впрочем, тоже он мне рассказал.

– Плохое, наверное, только одно?

–  Нет, в лучшем мне свете он вас показал.

Тут я спохватился: – Во дворе мой сундук.

Его вволокли мы в сени вдвоем.

При ней я старался не сопеть как дундук.

Она ж просияла, шишей ýзрев объем.

А я стою рядом и чую: влюблён.

Хоть нечто змеиное в ее лика чертах,

Рубаха тонка на ней, кажется – лён, 

В каких-то узорах и даже цветах.

Про робость забыв, с места и прямо в карьер

Себя ей в мужья тотчáс предложил.

От прыти своей, правда, малость обмéр. 

Но «Да» услыхал и счастливо зажил.

В обличье змеи она иль человек,

Об энтом я толком сам не рассужу,

Но в душу душа прожи́ли мы век

С шишами уехав, куда – не скажу.

Детей было много у нас озорных

И все красивей становилась жена,

В тонах цвет волос ее снежно стал золотых

И мне порой мнилось, будто часть она сна.  

Луна в темном небе и повсюду мороз,

Средь леса изба от чужих скрыта глаз,

За стенами слышится блеянье коз,

К сеня́м же ведёт единственный лаз.  

Старик отхлебнул: – Взвар, от хворей лечи! –

Промолвил, добавив с улыбкой: – Хорош!

Кивает пастух, дремлет кот на печи,

И прыгает бодро сверчок меж ладош. 

По чашкам пастух наливку разлил:

– За наших, давай, теперь, молодых,

Штоб каждый другого понапрасну не злил

И не было склок между ними гнилых.

Старик согласился – тулуп наизнанку 

И в каплях наливки его борода.

Он друга старинного ждал спозаранку

И знал, что дорогу найдёт, как всегда.             

На долгие годы, точней – навсегда. 

Михалыч 

5 – 25. 04. 2024. Чкаловский