Недетские книги о детях: как авторы играют с нами и зачем им это понадобилось

В продолжении книг о детях, которые нельзя давать детям — или можно, но осторожно. Букав много!

Первым автором, который поставил в центр повествования ребёнка, по праву считается Лоренс Стерн, английский романист XVIII века. В эпоху просвещения просвещённая публика  наконец, изволила заметить, что под ногами кувыркаются их отпрыски, которые многое видят, много слышат, а понимают меньше, чем интерпретируют. Детская психология не покидала детских, обсуждать замыслы произведения с няньками, гувернёрами и домашними учителями было не принято, и тема для автора была достаточно тёмной. Что же до себя, любимых, то мы удивительно мало помним из возраста до шести-семи лет. Так уж мы устроены.  

К чести Стерна, он подметил и мастерски обыграл одну черту детского мышления: непоследовательность. Вертлявые мысли Тристрама Шенди разбегаются, как тараканы: он перескакивает с темы на тему, подменяет понятия, и весь культурный контекст эпохи, который он при этом валит  на голову читателю, направляет серьёзные темы в русло смешного. Но произведение это, на столетие опередившее модерн и при этом насыщенное приёмами и темами эпохи Просвещения, предвосхитило появления приёма недетских историй детей, хотя и не считается исходником.

Первым вернулся к теме Чарльз Диккенс в «Давиде Копперфильде». Здесь  на сцену выходит оптика: огромные стулья, на которые вынужден с трудом взбираться герой книги, обиды и огорчения, несообразные ситуации, пугающие тени и разговоры взрослых, которые он не мог понять. Но вся «детская» история рассказана молодым человеком, уже взрослым, просто впечатлительным и пережившим так много, что перипетия его судьбы буквально алмазом по стеклу врезали события  в его память. Многое он и рад бы забыть, да не получается.

Психология ребёнка, впервые проживающего опыт лжи, стыда и принятия смерти — Лев Толстой, «Детство». Диалектика души Николеньки Иртеньева достоверна. Правда, язык, которым история рассказана — вполне взрослый. Почему? Лев Николаевич — сложный стилист, который пренебрегал красивостью в пользу точности. Он из писателей-мыслителей, которые о смыслах беспокоились больше, чем о словах.  

Синхронизировать рассказ с рассказчиком впервые смог Марк Твен. «Приключения Гекльберри Финна». Это и есть отправная точка, с которой приём  явился в литературу уже в целостном состоянии. Правда, герой — подросток. Но и Марк Твен — автор-репортёр, тут уже ничего не поделаешь, старую собаку новым фокусам не научишь: что прочувствовал и помнил, то и доверил бумаге. Здесь единство того, как дитя улицы борется за свои привычки, как он держит карандаш, наивно рассуждает и говорит на привычном ему языке. Это не салонный американский английский позапрошлого века, а чуть причёсанное просторечие. Именно поэтому его герою верим, а над тем, как он видит мир, посмеиваемся. Это мягкая сатира, не обличающая, а позволяющая протереть глаза и увидеть. Иногда и этого достаточно.

В XX веке пошло кучно. Названия наиболее значительных книг, с точки зрения теории литературы — не моих вкусов, добавила в список в конце эссе. Я же хотела бы остановиться на мотивах, которые сподвигли авторов на такие эксперименты — доверить ребёнку авторских голос.

Во-первых, ребёнок чист. Его не давят условности, мнения окружающих, повестки (наша далеко не первая). Он — честный, непредвзятый наблюдатель. Поэтому ребёнок рассказывает, не стараясь казаться лучше, а его наивность создаёт контраст с не всегда приятными, а иногда и страшными эпизодами, которым он становится свидетелем. В литературоведении это называется эффект остранения.

Во-вторых, ребёнок в центре событий заставляет нас «включить» сопереживание и докрутить на максимум. Так срабатывает подсознание читателя. Опасность, которой подвергается взрослый, не так серьёзна, как то, что переживает маленький герой. В его восприятие поверить легче и проще включить эмпатию, а подсознание отключает критическое мышление.

В-третьих, писатель может не задумываться о подтексте: поскольку маленький рассказчик ненадёжен, взрослый читатель за его наивной историей, непонятыми намёками и подслушанными разговорами считывает нижний слой текста без напряжения и усилий со стороны автора. А подтекст, наряду с интертекстом и гипертекстом — одно из трёх измерений текста, придающих произведению объём. Здесь текст сам работает на автора. Это удобно, но иногда — страшно получается. Для ребёнка люди в полосатых робах просто пижамы такие носят, а колючая проволока ограничивает пространство для игры. Но мы-то понимаем, что он на самом деле видит!

В-четвёртых, ребёнок уязвим, и новизна восприятия увеличивает сами по себе жутковатые коллизии до вселенских масштабов. Этому тоже легко поверить. Послевкусие будет долгим.

К этому же направлению относятся книги, в которых взрослый герой — ребёнок ментально. Я о «Шуме и ярости» Фолкнера. Автор настолько вольно обращался со временем, что просил издателя набрать текст 14 цветами краски, чтобы читатель не путался в хронотопе (события под действием ассоциаций рассказчика скачут, как блохи, в различные слои его прошлого). В 1929 году это было невозможно реализовать, и замысел автора смогли исполнить столько спустя 83 года, когда издательство The Folio Society, наконец, выпустило коллекционный тираж книги в том виде, каким её придумал Фолкнер. Технологии дотянулись до текста.

Так или иначе, многие «взрослые» истории от лица ребёнка нет смысла давать читать детям. Некоторые  - просто противопоказано. Граница раздела: наличие серой морали. Если в книге нет нравственного ориентира (не имеются ввиду ценные указания), развивающаяся психика ничего полезного для себя не вынесет из такого чтения. Стоит отложить до возраста, когда у подростка развивается критическое мышление. А вот взрослых сюжеты такого рода впечатляют. Если враги автора детской книги — нравоучения и игры с моралью (или ходульная до тошноты, или вовсе отсутствует или пятьдесят оттенков серого), то враги автора «истории из уст ребёнка» - хайп и дешёвый популизм. Если удаётся пройти по краю, не сорвавшись, успех книге обеспечен: инструмент острый, зарезать текст раз плюнуть, но зато препарирует реальность — мама не горюй, и читателя берёт за живое.

Для тех, кому интересно посмотреть, что успело наработать писательское сообщество, развивая этот литературный приём, ловите обещанный краткий список или горячую десятку (по хронологии, а не по значению).  

1.  Лоренс Стерн «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» 
2. Чарльз Диккенс, «Дэвид Копперфильд»   
3. Лев Толстой «Детство» 
4. Марк Твен «Приключения Гекльберри  Финна». 
5. Уильям Фолкнер «Шум и ярость» 
6. Харпер Ли «Убить пересмешника»    
7. Джером Сэлинджер «Над пропастью во ржи»   
8. Уильям Голдинг «Повелитель мух»   
9. Джон Бойн «Мальчик в полосатой пижаме»   
10. Павел Санаев «Похороните меня за плинтусом»