Взгляд над бездной...

В рамках «Субботнего отрывка: выпуск 151» Марики Вайд. 

Пресса травила их за мезальянс, а они просто закрылись в своей вселенной. Трагическое сплетение Пигмалиона, матери, любящей женщины и уходящего гения, который отчаянно пытается застраховать будущее своего творения. Она учит его входить первыми робкими шагами в её грозный мир, и в этой истовой поддержке столько силы, что Тео физически ощущает: ее взор не дает ему оступиться.

К занятиям с Тео она вернулась на следующий день. Тео пел, Франсис Лей, склонив голову к мехам аккордеона, ловил ритм, а Эдит села в кресло чуть поодаль от рояля. На этот раз она не прерывала Тео, а только подбадривала:

— Так, продолжай! Не останавливайся, держи ноту… Хорошо… Теперь разведи руки пошире, словно хочешь обнять весь зал…

Тео стоял на авансцене импровизированных домашних подмостков — высокий, крупный, широкоплечий, со вскинутой в упрямом жесте рукой. Его силуэт полностью доминировал в пространстве комнаты. А его наставница сидела внизу, маленькая, почти невесомая, скрестив руки на груди и почти утонув в глубине просторного кресла.

Все ее крошечное существо сейчас превратилось в один сплошной, магнетический фокус. Ее запрокинутое лицо  было напряжено, а широко распахнутые глаза — глаза «слепца, обретшего зрение» — неотрывно следили за каждым движением его губ. В этом пронзительном, неподвижном взгляде была пугающая, почти гипнотическая концентрация. Эдит не просто слушала — она вела его. Каждой морщинкой на высоком лбу, каждым движением ресниц она беззвучно транслировала ему уверенность, буквально удерживая его на весу своей волей. Если бы взглядом можно было нести человека над бездной, она бы несла его. Она учила его входить первыми робкими шагами  в ее грозный мир, и в этой истовой сосредоточенности было столько силы, что Тео физически ощущал, как ее взор не дает ему оступиться.

Тео допел песню, Эдит посмотрела на него снизу вверх, теребя край кофты, и призналась с внезапным смущением:

— Тео, прости, я идиотка. Ты действительно понял. Ох уж эти южане — все носите в себе, пока не лопнет струна! Я постараюсь больше так не срываться, честно!

Он ответил не сразу. На его губах вспыхнула почти испуганная от переизбытка счастья улыбка — словно он до сих пор не верил в чудо своей жизни. Шагнул к Эдит и мягко обнял, едва касаясь пальцами ее плеч — так, будто они все еще прятались от всего мира.

— Это и правда не лучший способ добиться того, что ты хочешь. Мягкость мне больше нравится, — произнес он, лукаво прищурившись и глядя на Эдит с бесконечным умилением. А следом со смехом откинул голову назад, обнажив зубы, показывая, что ничуть не испуган ее вспышкой, случившейся накануне.

Эдит хмыкнула и прижалась щекой к его руке. На ее лице проступило выражение маленькой девочки, впервые поверившей, что сказка о прекрасном принце может быть правдой.

Когда Тео начал выступать «У Паташу», каждый вечер за одним из столиков кабаре неизменно присутствовала Пиаф. Она смотрела на поющего Тео взглядом женщины, которая сквозь бесцветные пока еще ноты новичка видела рождение своего личного чуда. В том взгляде смешались жертвенная материнская гордость, нежность и тайное, пугающее знание: этот порывистый греческий мальчик — ее финал, ее последняя инстанция перед вечностью. Она смотрела на него так, словно этот взгляд намертво привязывал Тео к подмосткам, оставляя ему ее силу на то время, когда самой Эдит уже не будет рядом. От этого зрелище в зале делалось даже более захватывающим, чем то, что происходило на сцене.