Ну давайте раскритикуем Колобка: почему старые сказки не помещаются в логику современного реализма

Недавно под моим постом о «Посёлке» Кира Булычёва https://author.today/post/913178 появился комментарий: «Ну вы еще Колобок раскритикуйте. Примитив и не реалистично ни разу».

Что ж. Как говорится, вызов принят. Тем более Колобок сейчас снова оказался в центре внимания: 6 августа в прокат вышел шедевр отечественного кинематографа — «Последний богатырь. Колобок». Так что если когда-нибудь и должен был появиться удачный момент, чтобы серьёзно поговорить о говорящем хлебушке, то, видимо, он настал.

Только критиковать Колобка за отсутствие реализма я всё-таки не буду.

Потому что это примерно то же самое, что ругать шахматы за то, что конь ходит буквой «Г». Можно, конечно. Но проблема будет не в шахматах.

Начнём, пожалуй, с того, что широкой публике Колобок стал известен после того, как сказку записал собиратель русского фольклора А.Н. Афанасьев. А впервые она была напечатана в 1873 году в составе его сборника «Народные русские сказки». При этом история о сбежавшей выпечке не уникальна для России. В разных европейских версиях сказки убегает блин, лепёшка, пирожок или другое хлебобулочное изделие. А в конце его обычно всё-таки кто-нибудь съедает. И эти истории по своему принципу устроены вовсе не как реалистический роман. В них встроены повторы, узнаваемые функции, типы персонажей, преувеличения и образы, смысл которых слушателю (даже не читателю) когда-то не требовалось отдельно объяснять. Именно с этой позиции Колобок становится интереснее, чем кажется на первый взгляд. 

Сегодня Колобок для нас — прежде всего жёлтый круглый человечек с глазами. Детский персонаж. Почти что 3D-смайлик. Но если попробовать взглянуть на него глазами человека прежнего традиционного общества?

Для нас сейчас слово «Колобок» само по себе уже часть давным-давно исчезнувшего бытового контекста. Исследователи связывают его с диалектными словами, обозначавшими круглый хлеб или небольшое изделие из теста, хотя точная этимология остаётся предметом споров. Или, скажем, многие ли сегодня без помощи поисковика вспомнят, что такое «сусек»? А ведь для ранешних слушателей это было не какой-то загадочный артефакт, а обычная часть крестьянского быта. Напомню, что по тексту, старик просит старуху испечь Колобок, а та отвечает совершенно прозаически. Мол, муки нет. Тогда старик предлагает поскрести по коробу и помести по сусеку. Старуха набирает таким образом всего две пригоршни муки, замешивает их на сметане и зажаривает Колобок.

То есть герой появляется не из мешка свежей муки. Он буквально собран из последних остатков.

Есть и ещё одна деталь, которая легко проходит мимо современного читателя. Старик и старуха в сказке живут вдвоём. О родственниках, детях или соседях, которые могли бы их поддержать, ничего не сказано. В реалиях старой деревни, где семья была важнейшей системой выживания, они выглядят обречёнными на голодное существование.

Поэтому побег Колобка — это не просто потеря забавного пирожка. Для старика и старухи исчезновение единственного куска хлеба, который появился у них из последних запасов муки, могло восприниматься как новая напасть. И вот это для человека традиционного крестьянского общества звучало совсем иначе, чем для нас.

Хлеб был не просто едой, которую можно купить в лавке. Он был результатом труда всего года: посеять зерно, вырастить урожай, убрать его, сохранить до следующего сезона, ну и конечно получить муку и выпечь хлеб. Злаки составляли основу традиционного русского питания. Хлеб в зерне и в выпеченном виде занимал центральное место во множестве восточнославянских обрядов. Российский этнографический музей прямо называет хлеб символом достатка, благополучия и частью сакральной сферы традиционной культуры.

Даже язык сохранил эту ценность. Выражение «друг ситный» связано не с дружеским обращением вообще, а с дорогим, качественным хлебом: муку для такого хлеба просеивали через мелкое сито, а не через грубое решето. Такой хлеб получался вкуснее и ценился выше, поэтому «ситный» со временем стал обозначать что-то хорошее, добротное, близкое и ценное.

Отсюда и отношение, которое ещё сравнительно недавно можно было застать в семье: хлеб нельзя бросать, нельзя играть им и т.д.

Возвращаясь непосредственно к Колобку. Две пригоршни муки из пустого сусека — это не просто удобный повод испечь главного героя. За этой деталью стоит хозяйство, в котором количество зерна до следующего урожая вполне могло быть вопросом не гастрономического разнообразия, а выживания.

Колобок забавный. Но материал, из которого он сделан — совсем не смешной.

И финал сказки тоже можно прочитать не только как простую историю о доверчивости. Колобка побеждает именно самый хитрый зверь — Лиса.

Конечно, нельзя уверенно утверждать, что народные рассказчики вкладывали сюда прямой социальный подтекст о несправедливости. Но для слушателя образ предельно понятен: сила не всегда побеждает, доброта не всегда спасает, а тот, кто лучше умеет пользоваться чужой доверчивостью, получает добычу.

В этом смысле Колобок неожиданно становится сказкой не только о побеге, но и о столкновении с миром, где хитрость иногда оказывается сильнее невинности.

Дальше очень хочется немедленно сделать следующий шаг и объявить Колобка солярным символом, воплощением солнца, круговоротом года, жертвенным хлебом или ещё чем-нибудь достаточно древним, чтобы пост сразу стал в три раза загадочнее. Не буду. Надёжных оснований для этого я не нашёл. Но всё же сакральный статус хлеба в русской традиционной культуре остаётся фактом. А вот превращать из этого саму сказку в зашифрованный языческий трактат, думаю, не стоит.

Так можно ли всё-таки критиковать Колобка? Конечно. Можно критиковать любую историю.

Можно спрашивать, работает ли её внутренняя логика, зачем нужен тот или иной эпизод, почему персонаж поступает именно так, насколько убедительно автор вводит новое правило мира. Но между фантастическим допущением и авторским произволом всё-таки есть разница. Говорящий хлеб в сказке не обязан проходить биологическую экспертизу.

Зато если на пятой странице выяснится, что этот хлеб умеет летать исключительно потому, что автору не жить-не быть понадобилось перебросить его через реку — вот тогда появляются вопросы.

Старый фольклор вообще полезен автору не потому, что в нём спрятан универсальный набор «правильных архетипов».

И не потому, что каждого персонажа можно разложить на языческого бога, солярный символ и тайную историческую личность.

Он полезнее другим. Он показывает, сколько смысла можно упаковать в очень простой образ.

Наверно, именно это в сказках наиболее любопытно.

Не вопрос: «Насколько реалистично, что Колобок разговаривает?»

А другой: «Почему человеку, который рассказывал эту сказку двести лет назад, не требовалось объяснять то, в чём сегодня приходится разбираться при помощи интернета?»

Вот как раз с этой точки зрения сказка перестаёт казаться примитивной и открывает двери в мир, который мы просто разучились считывать с ходу.