«Посёлок» Булычёва: прекрасная задумка, которую съела местная фауна

Сразу оговорюсь: это не рецензия человека, который героически дошёл до последней страницы, закрыл книгу и теперь выносит приговор. Я “Посёлок” не дочитал.

И мне как раз интересно разобраться — почему. Дело в том, что с самой идеей романа у меня никаких проблем нет. Наоборот: она замечательная.

Звездолёт терпит катастрофу на чужой планете. Выжившие люди основывают поселение. Проходят годы. Рождаются дети, для которых Земля — уже полумиф, а технологические знания родителей постепенно превращаются в набор плохо понятных и малополезных обрывков. Где-то за горами лежит разбитый корабль, и дорога к нему может решить судьбу всей маленькой колонии. Вот это я готов читать.

Робинзонада, деградация технологий, конфликт поколений, память о Земле, вопрос о том, сколько человеческого останется в людях, которым приходится выживать почти с нуля. Очень крепкая основа.

Но вдруг из мешка начинают вылезать грибы. В буквальном смысле.

Уже в самом начале “Посёлка” Марьяна несёт мешок с грибами, а грибы внутри шевелятся и скрипят. Сначала это прекрасно.

Чужая планета должна быть чужой. Если местный гриб ведёт себя не так, как белый гриб из подмосковного леса, — именно этого я от фантастики и жду.

Тем более что Булычёв сразу продолжает: кора местной “сосны” пульсирует, корни двигаются. У местных цветов свои способы защиты. Тут без вопросов: растения и животные явно не обязаны соблюдать земные приличия.

Первые несколько раз это работает на атмосферу. Но через какое-то время сами собой закрадываются подозрения, что на планете нет ни одного существа, которому автор не приберёг дополнительную “недокументированную” особенность.

Почти в самом начале встречается червеобразное создание — у него есть жалящий орган и способность менять окраску. Есть хищные лианы. Есть растения, распространяющие семена весьма агрессивным способом. Потом появляется зверь, которого герои называют козлом. Потом снежная блоха. Потом ещё одна форма жизни. Потом следующая.

И проблема для меня оказалась даже не в количестве.

Проблема в том, как часто новое свойство живого существа обнаруживается именно тогда, когда оно понадобилось по сюжету.

Снежная блоха — да, она действительно есть. Я специально перепроверил: память меня не подвела. Её укус вызывает так называемую блошиную лихорадку: человек на время теряет рассудок, становится агрессивным и опасным, а жители уже знают, что заболевшего нужно заранее связать и дождаться, пока приход отпустит. 

Сам по себе ход отличный.

Это даже один из тех элементов мира, которые мне нравятся: опасность уже встроена в культуру поселения. Люди не просто сталкиваются с очередной опасностью — они успели выработать правила поведения.

Но к этому моменту мой внутренний натуралист уже начал уставать.

Не потому, что на другой планете не может существовать блоха, вызывающая временное безумие. Может. Почему бы и нет.

А потому, что каждое следующее животное или растение всё сильнее напоминало не часть экосистемы, а новый инструмент из авторского ящика: сейчас для сцены потребуется вот такая способность — открываем следующий ящик.

Особенно отчётливо это ощущение у меня оформилось на местном козле. Которому автор вовремя успел поменять пол.

Герои встречают крупное местное животное и довольно долго называют его козлом. Его даже собираются использовать как источник мяса.

И ровно в тот момент, когда гастрономический вопрос начинает переходить в практическое русло, Марьяна сообщает: убивать нельзя, потому что “у неё будут маленькие”. Как это мило!

Выясняется, что козёл на самом деле козлиха. Конечно, формально ошибки здесь нет. Как оказалось, в одной из редакций книги Дик прямо признаёт, что просто не посмотрел как следует. То есть обычно он смотрел как следует, а тут оплошал. Получается всё-таки, что Булычёв не перепутал пол собственного персонажа-зверя на соседней странице. Но драматургически это выглядит до смешного удобно. Пока животное рассматривается героями в качестве еды, оно — козёл. Как только сюжету понадобилось животноводческое направление — открывается беременность. И это не единственный пример. Особенно забавно всё это начинает выглядеть, когда Олег решает строить воздушный шар. Незадолго до того в нашем инопланетном мире уже появились два очень кстати устроенных существа. Мустанг — гигантское насекомо-лошадино подобное животное с огромным прочным воздушным пузырём, который оно раздувает при бегстве, чтобы улететь от опасности. Чистоплюй — большой то ли паук, то ли краб с хоботом, производящий чрезвычайно прочный клей. И вот героям требуется построить воздушный шар. Из чего делать оболочку? Разумеется, из пузырей мустангов. Чем склеивать? “У нас есть Чистоплюй”.

Формально всё честно: оба свойства введены раньше и уже используются жителями посёлка. Но сюжетная инженерия выглядит почти подозрительно аккуратной. Как будто местная эволюция заранее получила техническое задание: “К весне понадобятся материал для аэростата и промышленный клей”.

Дальше Казик отправляется искать зимовку мустангов, потому что для шара нужны их пузыри, а Чистоплюя усиленно кормят червями, пока вокруг клетки не образуется целое “стеклянное озеро” из клея. И снова возникает то же ощущение: не история вынуждена приспосабливаться к уже существующему миру, а мир очень предусмотрительно выдаёт героям именно те биологические инструменты, которые понадобились следующему сюжетному ходу (почти, как у Жюля Верна).

По всему тексту инопланетные обитатели выскакивают, как черти из табакерки. Уже упомянутые козы имеют костяные пластины, необыкновенно развитые чувства; у козлят обнаруживаются острые когти, а самец оказывается огромным существом с собственным комплектом весьма серьёзного вооружения. Причём в какой-то момент выясняется, что у козы (той самой, которую перепутали с козлом) есть ещё и клюв! А ведь до этого она уже успела продемонстрировать нам “бегемотью пасть” и роговую нашлёпку на носу, которой разрывает мёрзлую землю. А потом ещё, когда ей понадобилось добраться до мешков с едой, коза попыталась разбросать их клювом. Формально всё это может прекрасно помещаться на одной инопланетной морде. Но читателю её устройство сообщают примерно так же, как выпускают обновления программы: новая сцена — новая функция. Нет, я тоже люблю сюрпризы, но не до такой же степени.

И снова: я не говорю, что это противоречие. Это скорее ощущение, будто техническое описание зверя выходит обновлениями по мере прохождения сюжета.

Версия 1.0: коза.

Версия 1.1: бронированная коза.

Версия 1.2: коза с сенсорами дальнего обнаружения.

Патч 1.3: козлятам добавлены когти.

Где-то здесь я начал ждать примечание: “Разработчик оставляет за собой право изменять характеристики местной фауны без предварительного уведомления”.

И козами дело, конечно же, не ограничивается. Зайца с хоботом не хотите ли? Ха! Запросто!

В отдельности почти каждую такую придумку я, наверное, с некоторой натяжкой мог бы принять. Но в какой-то момент все эти чудо-существа начали производить впечатление уже не чужой экосистемы, а какого-то безумного биологического аттракциона.

Хотя однажды я чуть было сам не попался.

В книге появляется “ядовитый слон”, и я уже приготовился возмущаться: простите, а зачем существу размером со слона ещё и яд? От кого оно там защищается — от другого слона размером с хрущёвку, которого Булычёв благоразумно решил не показывать, опасаясь за психику юного читателя?

Решил перепроверить. И обнаружил, что на этот раз автор формально невиновен.

“Ядовитого слона” в одной из сцен придумывает Томас буквально на ходу. А дик, ещё толком не зная, что именно гонит испуганных коз, тут же одобряет: “Так и будем звать”.

То есть яд я этому несчастному зверю приписал уже самостоятельно. Хотя почему он всё-таки “ядовитый”, яснее так и не стало.

Что, впрочем, довольно показательно: к этому моменту книги я настолько привык к тому, что очередной представитель местной флоры или фауны вот-вот обнаружит у себя новую необыкновенную функцию, что наличие ядовитого слона даже не вызвало вопроса: “А точно ли это было написано?”

Не экосистема, а бестиарий какой-то, ей-богу.

Вообще, мне нравится, когда фантастический мир ограничивает автора. Если писатель придумал животное, я хочу постепенно понять, как оно живёт, чем питается, от кого защищается, почему именно такая морфология помогает ему выживать и как оно связано с остальной природой. После этого зверь может сколько угодно раз удивить персонажа — но желательно так, чтобы задним числом я сказал: “А, конечно. Всё сходится”.

В “Посёлке” у меня слишком часто возникало другое чувство: “А, у него, оказывается, ещё и это есть”.

Разница, казалось бы, небольшая, но для доверия к миру она огромна.

Причём здесь возникает забавный парадокс.

Полез проверять, не обманывает ли меня память и не придираюсь ли я к роману сильнее, чем он того заслуживает. И обнаружил, что сам Булычёв считал природу “Посёлка” едва ли не самым тщательно разработанным чужим миром в своём творчестве.

В интервью 2000 года его прямо спросили о роли природы в романе. Булычёв ответил, что здесь для него важнее, чем где-либо, конфликт “человек — природа”, а сама природа выступает чужой и безжалостной силой. Более того, он сказал, что, вероятно, никогда больше не придумывал чужой мир настолько тщательно.

То есть моя версия “автор просто лениво сочинял зверушек по ходу дела” факт-чек не пережила.

И это даже интереснее. Получается, дело не в отсутствии работы. Дело в разных представлениях о том, что такое убедительно придуманная чужая природа.

Булычёву, похоже, важна была постоянная инаковость: каждый шаг человека по планете должен напоминать, что Земли здесь нет и привычные аналогии ненадёжны.

А мне как читателю не хватило ограничений и повторяемости правил. Я хотел экосистему. Получил очень богатый бестиарий.

В какой-то момент даже поймал себя на самой простой мысли: возможно, “Посёлок” просто рассчитан на более юного читателя.

Для подростка последовательность “а вот ещё невероятный зверь — а теперь ещё более невероятное растение” может работать совершенно иначе. Это не нарушение устройства мира, а награда за перевёрнутую страницу: что там дальше?

И у этой версии есть основания. Полный “Посёлок” в 1988 году действительно вышел в издательстве “Детская литература”. Более того, есть очень показательная история с финалом романа.

Булычёва в 2001 году спросили о старой читательской легенде: правда ли, что первоначальный финал был трагичнее и Казик погибал, но издательство настояло на более благополучном варианте?

Булычёв подтвердил главное: Казик в первоначальном финале погибал. И добавил, что этот вариант он сам считал более логичным, но тогда перед ним фактически стоял выбор — сохранить финал или издать книгу.

Вот здесь влияние подросткового издательского контекста уже не моя фантазия.

Но свести всё к формуле “ну это же детская книжка” тоже не получается.

Сегодня “Посёлок” спокойно издают с маркировкой 16+, а АСТ отдельно представляет его как куда более взрослый и серьёзный роман по сравнению с привычной детской прозой Булычёва. Да и сам писатель, когда его спрашивали, ближе ли его социальная фантастика детям или взрослым, соглашался скорее с мыслью о соединении двух аудиторий. Так что, похоже, возраст — только часть ответа.

Если же говорить, о других авторах, то самый очевидный для меня контрпример “Посёлку” — “Необыкновенные приключения Карика и Вали” Яна Ларри.

Это уж точно книга для детей. Более того, она изначально создавалась как способ заинтересовать ребёнка наукой и энтомологией.

Там герои уменьшаются до размеров насекомых — допущение даже более фантастическое, чем чужая планета Булычёва.

Но после этого начинается очень важная вещь: автор почти не обязан выдумывать новых монстров.

Обычная стрекоза уже монстр. 

Обычный муравей уже фантастическое чудовище.

Растение превращается в лес не потому, что автор на пятой странице добавил ему новую способность, а потому, что изменился масштаб героев.

Фантастическое допущение одно, а дальше писатель получает огромное количество событий из уже существующих правил природы.

Именно это мне особенно нравится в миростроении: чем реже автору приходится в последний момент доставать новую карту из рукава, тем сильнее работают уже введённые правила.

Другой пример — Евгений Велтистов и его Электроник.

В детской фантастике Велтистова есть сильное фантастическое допущение: робот, практически неотличимый от школьника. Но значительная часть истории растёт не из бесконечного добавления Электронику новых органов и тайных режимов, а из последствий одного исходного допущения. Что произойдёт, если рядом с обычным мальчиком появится его почти идеальный двойник? Как отреагируют друзья? Школа? Сам Сыроежкин?

Поэтому аргумент “так написано, потому что для детей” меня в итоге не убеждает.

Дети прекрасно выдерживают последовательный мир.

А иногда замечают его несообразности быстрее взрослых.

А что насчёт ощущения, будто Булычёв просто добирал объём?

Вот здесь я обязан отделить впечатление от факта.

Читательское впечатление у меня именно такое.

Основная история кажется мне достаточно сильной для более компактной вещи, а длинные переходы, очередные встречи с местной биологией и постоянное предъявление новых особенностей планеты постепенно начинают выполнять одну и ту же функцию: ещё раз показать, какая она чужая и опасная.

После пятого доказательства я уже поверил.

После десятого начал листать быстрее.

После пятнадцатого понял, что читаю не потому, что хочу узнать следующую деталь, а потому, что надеюсь скорее вернуться к основной истории.

Но утверждать, что Булычёв сознательно “набивал страницы”, я не могу.

Библиография показывает другую, куда более интересную вещь: роман складывался не сразу. Первая часть, “Перевал”, была написана в 1980 году. Вторая, “За перевалом”, — в 1984-м. Полностью “Посёлок” начал публиковаться с 1988 года.

И возможно — это уже моя интерпретация — то, что воспринимается как растягивание, на самом деле является швом между более компактной первоначальной повестью и позднейшим расширением истории до романа.

То есть “автор добирал объём” — слишком сильное обвинение.

А вот “я как читатель постоянно чувствовал, что книгу можно было сделать плотне” — это точно.

Уходя немного в сторону, есть ещё одна деталь, которая слегка раздражает, хотя к достоинствам самого “Посёлка” относится лишь косвенно.

Булычёв довольно свободно относился к уже опубликованным собственным текстам.

В интервью 2000 года он прямо говорил: за прошедшие годы изменился мир, изменился он сам, а собственные строки он не считает святыней и иногда тексты меняет.

Сам принцип понятен. Автор имеет право на новую редакцию. Но и читатель имеет не меньшее право понимать, за какую именно книгу он платит деньги.

Если передо мной переработанная авторская версия — прекрасно. Только хорошо бы так её и обозначить. А если я покупаю книгу, которую помню по советскому изданию, а внутри незаметно подправлены реалии, формулировки и приметы эпохи, это уже другой коленкор.

И мне всё-таки ближе другой подход: старый текст интересен ещё и как документ времени, в котором он появился. И не обязательно каждый советский шов после 1991 года аккуратно распарывать и перешивать под новую политическую погоду.

Так, например, читатели сравнивали разные версии “Ста лет тому вперёд” и отмечали, что в советских изданиях героиню спрашивают, не из Советского ли она Союза, тогда как в издании “Эксмо” 2007 года упоминание СССР, исчезло и вопрос сократился до Москвы. “Совпадение? Не думаю”.

Если сравнение изданий верно, выглядит это немного комично: Советский Союз распался не только в реальности — редакторский ластик добрался до него и в прошлом будущего Алисы. Мне такой подход скорее не нравится.

Так почему же я всё-таки не дочитал “Посёлок”? Не потому, что Булычёв плохой писатель.

И даже не потому, что “Посёлок” плохой роман. Чтобы уверенно вынести такой приговор, роман неплохо бы для начала закончить, а я этого всё же не сделал.

Скорее, книга очень точно попала в одну мою читательскую аллергию.

Я люблю, когда фантастический мир сначала вводит правила, а потом беспощадно использует их против героев.

Мне гораздо меньше нравится, когда вместе с каждой новой опасностью мир получает ещё одно правило, о котором прежде никто не подозревал.

У “Посёлка” великолепная основа. Мне нравится сама идея погибающей колонии. Нравится разрыв между памятью о Земле и жизнью детей, для которых эта память почти бесполезна. Нравится движение к кораблю и вопрос, можно ли вернуть утраченную цивилизацию.

Но через какое-то время между мной и этой историей встали живые грибы, снежные блохи, бронированные козы, надувающиеся насекомые и прочий местный зоопарк.

Возможно в шестнадцать лет я бы от него пришёл в восторг. Не могу ручаться.

Сейчас же поймал себя на мысли, что хочу не ещё одно удивительное существо, а чтобы уже существующие зверушки наконец перестали с бешеной скоростью “мутировать”. И книгу закрыл. Хотя, повторюсь, сама идея до сих пор кажется мне очень хорошей.

А у Вас было такое: книга построена на отличной идее, сюжет Вам интересен, автор явно умеет писать — но какая-то одна особенность исполнения постепенно выталкивает Вас из текста?

И если Вы читали “Посёлок”: местная природа для Вас была сильной стороной романа или в какой-то момент тоже начала напоминать бесконечный каталог чудес?