По заветам Макаренко

Уроки в интернате длились с 8:30 утра до 2 часов дня, самоподготовка — с 4 до 7 вечера, спать ложились в 10 (в младших классах — в 9), вставали в 7 утра. Остальное время, кроме завтрака, обеда и ужина, считалось свободным, если бы не постоянные дежурства по классу, спальне, столовой, школе, коридорам и территории. Ели в две смены, поэтому убирать посуду приходилось дважды. Самым трудным было работать на мойке. Сотни тарелок, чашек, ложек и вилок проходили через наши руки (затем это повторилось на студенческих военных сборах; там посуду мыли в ванне, и её было гораздо больше, так как обслуживали всю воинскую часть). Дежурство по классу и спальне заканчивалось в пятницу генеральной уборкой, когда надо было сдвигать в сторону парты и кровати соответственно и мыть полы. Дежурные по спальне раз в две недели меняли постельное бельё и полотенца — связывали их в узлы и несли в кастелянную. В школе мы тёрли двери на этажах и стены, в коридорах двух спальных корпусов убирались целиком, на территории, включавшей опушку леса, сгребали листья, сломанные ветки и бумажки, которые затем сжигались. Взрослые уборщицы поддерживали порядок на лестницах всех трёх зданий: школьного и двух спальных. Иногда вместо них в подвалах работали старшеклассницы — сироты из так называемой воскресной группы, которых устраивали официально с ежемесячной зарплатой и записью в трудовой книжке. Первые из них пришли к нам в девятый класс «Б». Впоследствии мы с моим другом женились на двух девушках из их числа.

Какое-то время отнимала общественная работа, которая мне нравилась только в начальной школе. Я был председателем совета отряда своего класса и выпускал стенную газету вместе с парнем, который хорошо рисовал (я писал к ней тексты). Затем меня по инерции сделали главным редактором школьной газеты. Мне приходилось высиживать скучнейшие заседания в пионерской комнате, во время которых я рылся в томе «Литература и искусство» — последнем в «Детской энциклопедии». Ни одной газеты я так и не выпустил и был рад, когда в числе первых меня приняли в комсомол и избавили от этой общественной нагрузки. Вплоть до десятого класса я отвечал за политинформации, но не припомню, чтобы провёл хотя бы одну. Надо сказать, что особой активностью не отличались и другие ученики: всё это уже тогда рассматривалось как ненужная никому формальность. По мере взросления весь наш детский энтузиазм постепенно угасал и сходил на нет.

В действительно свободное время мы играли в футбол. Мне, с моим плоскостопием, могли доверить только стоять в защите. Но гораздо популярнее у нас был хоккей на траве. Мы играли палками с суком на конце, а в качестве шайбы использовали помпы из туалетных бачков (они располагались тогда сверху, на трубе). В общей свалке я мог представлять собой хоть какую-то боевую единицу. В младших классах по вечерам мы ходили в игротеку, где стояли бильярды с шестью лузами, но уменьшенного размера (у меня дома был совсем маленький — с четырьмя). В отдельном подвальном помещении проходил чемпионат школы по шахматам. В нём даже принял участие воспитатель, о стычке с которым я рассказывал во вспоминалке «ХрЕновый отличник» https://author.today/post/905342 (я ему проиграл). Дважды, в рекреации и столовой, проводились сеансы одновременной игры (я победил в обоих). По средам в актовом зале показывали фильмы, здесь же проводили концерты, встречали праздники, а иногда устраивали танцы. В шестом классе, во время зимних Олимпийских игр 1972 года в Саппоро, мы, сидя в нашем кабинете русского языка и литературы, вместо уроков смотрели по телевизору все соревнования с участием советских спортсменов.

Что касается книг, которые я постоянно читал, ими меня снабжала мама: у неё на работе была хорошая библиотека. Однажды у меня пропал первый том из собрания сочинений Виктора Гюго. По правилам мама должна была заплатить за потерянную книгу в десятикратном размере — 12 рублей. Тогда её начальница отдала первый том из своего собственного собрания сочинений Гюго. Ещё раньше у меня из спальни исчез толстый библиотечный роман Александра Дюма «Три мушкетёра» с иллюстрациями, но книгу заметили в столовой в руках одного мальчика, сказали нашей учительнице, и она отобрала её у вора. Во втором классе у меня конфисковали один из томов «Тысячи и одной ночи», слишком «взрослой» для меня, и отдали моей маме. Читал я утром, до начала уроков (за это время моя соседка по парте, как она призналась через много лет, успевала списать все мои домашние задания), днём, после обеда и вечером, перед сном.

В шестом классе я этим чтением обратил на себя внимание одного молодого человека, который работал у нас радиотехником. Как-то даже мы ходили с ним после отбоя играть на бильярдном столе, который находился в одной из запертых комнат в подвале (по дороге, как назло, мы встретили завуча; я было дёрнулся в сторону, но парень сказал ей: «Он со мной»). Также в интернате недолго (в следующем году) работал учитель физкультуры, который сидел в нашем классе во время самоподготовки в качестве воспитателя. Ему тоже нравилась моя любовь к книгам. Помню, он как-то остановил меня на лестнице и сказал:

— Советую почитать Гауптмана, тебе понравится.

Однажды в девятом классе во время самоподготовки к нам пришла ученица из десятого. Она тихо разговаривала с нашей учительницей, а я зачем-то подошёл к ним. Видимо, девушка что-то спросила обо мне, так как я услышал сказанное в ответ слово «эрудит». Затем эта десятиклассница специально пришла на мини-дискотеку, которую мы, имея собственный проигрыватель, проводили в спальне наших девочек. Я пригласил её на медленный танец, но из-за своей дурацкой застенчивости не проронил ни слова. На этом наше молчаливое общение и закончилось.