В начале были существа. Часть II.

В моем мире есть то, о чем не принято говорить вслух. Разница между человеком и существом.

Верить в нее удобно. Она дает ощущение, что человек подобен божественному. Что он верх цепочки. Что он почти Создатель. А они просто твари.

Что зверь в клетке и зверь у трона это разные вещи.

И пока человек в это верит, он жив. Потому что стоит границе истончиться, и он сойдет с ума. Лучше верить, что это то, что на него охотится.

Все начинается с лвиногрива. Он хищник. С золотой гривой. Потомок льва, вскормленный на кости и крови.

Он мог остаться тем, кем родился.

Но Лар-Солис решил иначе.

В цирке он сидит в клетке. Старый, запертый. Уже не такой страшный. В столице это камень. Серебристый. Недвижимый. Стоит у замка, сверкающий, что больно смотреть. Один и тот же зверь в двух обличьях.

Здесь граница еще прочна. Человек сверху, зверь снизу. Прирученный страх больше не пугает. Он служит. Или украшает. Или сидит в клетке, чтобы все смотрели. 

Даже хищник в Лар-Солисе знает свое место.

С вепрями уже зазор.

Казалось бы, зверь как зверь. Тяжелые туши, клыки, копыта, рвущие землю. Но вожак неестественный. Глаза горят алым пламенем. Пар клубится из ноздрей. А черные вертикальные зрачки парализуют на месте.

Не смотрите ему в глаза.

Вепрь уже не просто тварь. Он существо. Настоящее, как щур из Зардии. Только дело не во внешнем. А в бешенстве, которое подчиняет. В гипнозе, от которого немеют ноги. В этой ярости есть что-то, чего человек не понимает.

Потому, что боится сильнее.

Вепри здесь орудие. Тот, кто нажимает на спусковой крючок, носит человеческое лицо.

И вот уже граница трещит. Где заканчивается существо, если своей яростью оно обязано человеку?

Дальше грань уходит совсем не в ту степь.

Грифона в Лар-Солисе никогда не видели. Он вымершее существо. В мире он не появляется. Но он смотрит и взгляд его судит молча. Не моргая. Не снисходя до оправданий.

А еще он на гербах. Золотой грифон на червленом поле, застывший в металле.

Здесь существо перестает быть плотью (снова… Снова это слово!). Оно становится именем. Долгом. И проклятьем.

Тот, кто носит грифона на груди, прикован к нему сильнее. Потому что из клетки сбежать можно. От имени нет. Делио носит его, и не может ему соответствовать. Свет, осиянный богом, оборачивается тенью позора.

Зверь мертв, но существо держит человека крепче, чем зубы любого хищника.

И живет оно не в лесу.

Оно живет внутри.

А теперь самое жесткое. Или жестокое.

Эльфы.

Они разумны. Дышат, смеются, рожают детей. У них своя культура, есть дома, ритуалы, шаманы. Они лечат и знают тропы. Они так близки к человеку, но так же далеки от него.

И именно поэтому человек назвал их дикарями.

Тварь можно убить и не мучиться. Но эльфы стоят ровно на той границе, которой человек дорожит больше всего. И чтобы не смотреть на нее, человек опускает эльфов ниже всех. Ниже зверя. Ниже твари. Просто существо. Просто дикарь.

Граница становится нравственной. И она же самая крепкая. Потому что провел ее сам человек.

Нарочно.

Кстати, в Зардии тоже есть эльфы. Правда, дикарями их никто не называет. Но об этом позже.

А затем существо входит внутрь.

Буквально.

Пустынный червь, тот самый, что откусил Гектору руку, даже врагом не назовешь. Это слепая стихия, для которой человек дичь. Мясо, которое едят. Пожалуй, один из самых опасных на юге. 

Существо, которое подлежит немедленному уничтожению.

Потому что оно огромно. Потому что оно неразумно. Потому что оно хищник, которому нужно есть, чтобы жить.

И оно не умеет жить снаружи. Когда-нибудь эта тварь  может впиться глубже. И тот, кого она коснулась, уже не человек. Он существует, но не живет. 

Здесь граница уже не снаружи. Она внутри.

А потом приходят они.

Дормы. Цыганское имя для твари, что приходит в пути. На запах крови. На запах страха. Из неоткуда. Будто вылезают из могил.

Тела грубые подобия стволов, покрытые корой, похожей на кожу, стянутую на костях. Из-под земли тянутся черные, обугленные корни-щупальца. Они хватают жертву. И тащат.

А на стволах человеческие лица. Вмороженные в дерево. Рты открыты в беззвучном крике, как будто кто-то кричал задолго до того, как сросся с тем, что его пожирало. Пустые впадины вместо глаз, из которых сочится зеленая слизь.

Здесь границы больше нет.

Есть одно тело.

Один крик.

Одна боль.

Но.

Можно было бы сказать, что существа просто те, кто приходит из тьмы. Что их нужно бояться за клыки, яд, силу. Что граница между людьми и ними прочна и навсегда.

Но все они звери. Они создания. Не больше, не меньше.

Поэтому грань никогда не была стеной.

Она была царапиной на стекле. Трещиной на камне. Разломом между мирами.

А в конце, когда уже поздно, остается один вопрос. Что за тварь смотрит из зеркала, когда гаснет свет.