Онега. Шелоник вдогон

  https://author.today/work/edit/chapter/6026144 

Вечер длинного дня. Шелоник нагонял.

Корабль мотало знатно — но мы уходили, а он догонял. Шелоник — ветер такой, с Онежского озера, который не дует, а именно нагоняет, как участковый, который идёт по коридору общаги после 23.00 и стучит в каждую дверь, и от этого стука — всё внутри сжимается, и ты — не ты, а — жилец, который не прописан.

 Каюта — качалась. Не каюта — содержимое каюты. Стаканы — дрожали на столе. Шампанское — плескалось в бутылке, и от этого плеска — звук, как дыхание, только не человеческое, а — стеклянное. И от этого — не спалось. От этого — хотелось. Чего — не знаю. Может — спать. Может — пить. Может — слушать. Марина — лежала рядом. Молчала. 

— Коль, — сказала Марина, — ты хочешь — никакой потайной комнаты? Ладно. Слушай.

 Мне было шестнадцать. Второй курс СПТУ. Парикмахерское. Ленинград. Нас — десять девчонок в группе, все из общежития, все — с одного потока. Тамара — старшая, ей восемнадцать, из Луги. С лицом, которое не улыбалось, а требовало. Она и в СПТУ была — как Вероника у тебя на заводе. Та, которая решает, кто с кем, куда и зачем.

 Выходной. Суббота. Тамара собрала меня и Ленку Зайцеву: едем в Выборг, погуляем. Ленка — трусиха, отказалась. А я — не отказалась. Не из храбрости — из глупости. Шестнадцать лет. Почти семнадцать.Тощая. С косами, которые потом отрезала, потому что с косами — в парикмахерское нельзя, свои волосы мешают, когда чужие стрижёшь. 

  И ещё — из любопытства. Тихого, тёмного, стыдного, как волосы под мышками, которые никто не видит, но ты — знаешь. Любопытно. Каково это — стать женщиной. Не в медицинском смысле — в том, другом, про которое в СПТУ шепчутся в общежитии, после отбоя, когда все лежат и каждая рассказывает, что знает, а знает — никто ничего, и от этого — страшнее, и от этого — любопытнее. Любопытно — стать женщиной. Не дорасти — стать. Перешагнуть. Через что — не знаешь. Но — любопытно. И от этого любопытства — стыдно. И от этого стыда — сладко. И от этой сладости — страх. И от этого страха — вата. Вата — потом. Сначала — любопытство.

 Приехали. Выборг — мокрый, серый, октябрь. Камни. Средневековые, как в кино, только не в кино, а в жизни, и от этого — холоднее. Камни — скользкие, и от этого — ноги разъезжаются, и от этого — смешно, и от этого — не смешно, потому что Тамара не смеётся, Тамара — ведёт. Не по магазинам, не по музеям. В мотель «Дружба». Я не понимала — куда. Думала — чай попьём. Чай — это как стрижка: села, постригли, встала, ушла. А она — в номер.

 Мужик — уже был. Не один — двое. Один — грузный, лет сорок, в костюме, с часами, которые я не разбирала, но знала, что дорогие, потому что золотые, и от этого — не красивые, а тяжёлые. Второй — помоложе, лет двадцать пять, с усами, в джинсовой куртке, от которой пахло сигаретами и чем-то ещё, чем-то сладковатым, химическим, как ацетон, и от этого — нехорошо. И от этого запаха — тошнота, и от этой тошноты — слабость, и от этой слабости — то самое любопытство, тихое, тёмное, стыдное, которое привело сюда, в номер, где пахло ацетоном и чужим потом, и от этого — страшно, и от этого — сладко, и от этого — вата.

 Тамара — села к грузному. Сразу. Как будто — договорились. Может — и договорились. Я не знаю. Я стояла в дверях и думала: вот сейчас повернусь и уйду. Но — не ушла. Не потому что хотела. Потому что — не могла. Ноги — не слушались. Как бывает во сне, когда бежишь и не можешь, потому что ноги — в вате. Вата в ногах, вата в голове, и от этого — всё — медленно, и голоса — далеко, и лица — расплываются, и ты — не ты, а кто-то, кто стоит в дверях номера и смотрит, как Тамара целует мужика, и не понимает — зачем здесь. И от этого — любопытство. Не к нему — к себе. Каково это — быть — не собой. Быть — той, которая лежит. И от этого любопытства — стыд. И от этого стыда — вата. И от этой ваты — не ушла.

Усатый — подошёл. Я не помню — как. Помню — руки. Руки на плечах. Тяжёлые. Горячие. И дыхание — в лицо, сигареты, ацетон, и от этого — тошнота, и от этого — слабость, и от этого — вата. И — кровать. Кровать была — гостиничная, белая, с тем запахом, который везде одинаков: хлорка, стирка, чужой пот. И я — лежала. И он — надо мной. И я — не двигалась. Не потому что хотела. Потому что — не могла. Было больно.

И — стало любопытно. Не тело — ум. Ум — смотрел, как тело — лежит. Как тело — принимает. Как тело — не двигается. И от этого — странно. Потому что ум — отдельно, а тело — отдельно, и между ними — вата, и от этого — не сладко, и от этого — ничего. Ничего — это когда ум смотрит на тело, как на чужое, и от этого — не страшно. Страшно — потом. Потом — когда ум вернётся в тело, и от этого — больно, и грязно, и стыдно. А пока — ничего. Пока — вата. Пока — любопытство.

— Потом — оделась. Он — курил у окна. Я — в ванную. Долго. Очень долго. Стояла под душем — горячим, почти кипяток, и мыла. Мыла — руки, лицо, тело, и всё — мыла, и всё — не смывалось. Потому что — не с тела. Изнутри. Из того места, куда он вошёл и вышел, и от этого — пустота, и от этой пустоты — грязь, которую не смыть ни мылом, ни кипятком, ни хлоркой, ничем. Грязь — не от него. От себя. От того, что — лежала и не двигалась. Что — не кричала, не била, не убегала. Что — вата. И любопытство. И от этой ваты — грязь. И от этой грязи — стыд. И от этого стыда — молчание. На двадцать восемь лет.

Вышла из ванной. Тамара — уже в коридоре. С грузным — попрощалась. Усатый — ушёл. Номер — пустой. Кровать — смятая, с  моим пятном, и  это пятно — всё, что осталось. Пятно — как подпись. Он расписался на простыне, и — всё: было, кончилось, не было.

Вышли из гостиницы. Выборг — мокрый. Камень. Ветер с залива — холодный, как нож по мокрой коже.

Тамара — шла и щебетала. Не щебетала — стреляла. Короткими, экономными очередями, как из пистолета, который не бьёт мимо:

— Сейчас нзайдём, марки поменяем. Финские — на рубли. Там тётка Зина меняет, курс — нормальный. Потом — презики купим, импортные, которые в СПТУ все обсуждают. И бельё. Там, на рынке, трусики финские, кружевные, по пять рублей — а держатся как шёлк. И косметику. Помада — финская, красная, с запахом вишни. Будем кататься по вызовам с тобой. Зарабатывать. Марин, ты же понимаешь — на степуху не прожить. А так — сто рублей за ночь, если повезёт — двести - триста. И маме продукты привезёшь. Мама — обрадуется. Колбасы, масла, сыр. Марин, ну чего ты? Идём. Надо — идти.  Это — жизнь. Это — как стрижка: села, постригли, встала, ушла.

  Тамара шла — и щебетала. И от этого щебета — всё было просто. И от этого просто — всё было — нормально. Потому что Тамара — умела. Умела — назвать. Не то, что было — тем, что не было. Не постель — работой. Не грязь — профессией. Не стыд — зарплатой. Тамара — называла. И от того, что называла, — становилось — можно. Можно — идти. Можно — жить. Можно — не думать. Потому что если назвать вещь другим именем, она — меняется. Не суть — имя. А имя — это всё. Если назвать — работой, значит — работа. Если назвать — жизнью, значит — жизнь. Если назвать — стрижкой, значит — стрижка. Тамара — стригла. Слова. Как волосы. Села, постригла, встала, ушла.

  А я — не Тамара. Я — не умела. Я — стояла на вокзале и — не могла. Не могла — поверить, что это — работа. Не могла — поверить, что это — жизнь. Стояла — и в кармане, в скомканном платке — триста финских марок. Тёплые. Стыдные. Те, что дали — не за стрижку. За тело. За вату. За то, что лежала и не двигалась. За то, что — не кричала, не била, не убегала. За вату. И за любопытство. За то, что хотела — узнать. Каково это. И узнала. И от этого — стыднее, чем от ваты. Потому что вата — это слабость, а любопытство — это выбор. И от этого выбора — грязь, которую не смыть.

Тамара — поменяла. У Зины, в углу, за газетным киоском. Финские — на рубли. Триста марок — триста рублей. В кармане — триста рублей, и от этого — тепло, и от этого — стыдно, и от этого — вата.

Тамара — купила. Презики. Бельё. Помаду. Финскую, красную, с запахом вишни. И от помады — пахло вишней, и от этого — тошнота, потому что вишня — не из жизни, а из ларька, и от этого — не жизнь, а — подмена.

А я — стояла у киоска. И думала: маме. Маме — продукты. Колбаса, масло, сыр. Как Тамара сказала. Но — не купила. Не смогла. Потому что колбаса — на триста рублей, которые дали за тело, — это колбаса за тело. И масло — за тело. И сыр — за тело. И от этого — не колбаса. Не масло. Не сыр. Тело. Тело в пакете, в масле, в целлофане, и от этого — стыднее, чем в номере, чем на кровати, чем под усатым. Потому что там — было, а тут — мама. Мама — которая не знает. Мама — которая скажет: «Маша, какая колбаса, откуда деньги?» И что — скажу? Что — заработала? Что — по вызову? Что — Тамара научила?

Купила. Назло. Не Тамаре — себе. Той, которая стояла на вокзале и не могла. Которая — вата. Которая — не ушла. Презики. Не польские, не пакеты — импортные, английские, в квадратиках, со смазкой, которые в СПТУ все обсуждали шёпотом, после отбоя, как обсуждают то, что — стыдно, и от этого — хочется, и от этого — страшно. Тамара — посоветовала. Тамара — знала. Тамара — всё знала. Шмотки. Чулки. Чёрные, в сетку, финские, от которых ноги — длинные, и от этого — не ноги, а — товар. Товар — не стыдно. Товар — стоит. Как цифры. Смазки — импортные, в тюбиках, с запахом клубники, и от этого — не смазка, а — варенье, и от этого — смешно, и от этого — не смешно, потому что смазка — не для варенья, а для того, что Тамара назвала работой.

И — стала на вахту. Не смену — вахту. Как на заводе. Только завод — не завод, а — номера. И не цех — постель. И норма — десять, двенадцать. За выходные. Десять — двенадцать мужиков. За субботу и воскресенье. Как план. Как норма. Как — надо.

 Десять — нормально. Двенадцать — тяжело. Не тело — лицо. Лицо — устаёт улыбаться. Потому что — надо. Каждый раз — надо. «Привет, какой ты славный». Каждый раз. Десять раз. Двенадцать раз. И от этого — лицо — не лицо, а — маска. Маска — не снимается. Маска — прирастает. И от этого — Люба. Не Марина. Люба. Та, которая — улыбается. Та, которая — трогает. Та, которая — считает. Три, пять, десять, двенадцать. И от этого — покой. Не от денег — от счёта. Счёт — это как пульс: если считаешь, значит — жива.

После СПТУ — стала Любой. Не Мариной. Любой. Имя — как табличка на двери: меняешь — и другое помещение. Марина — та, что в Выборге, на белой кровати, с ватой в ногах, с любопытством, которое привело в номер и оставило там. Люба — та, которая работает. Работает — каждый день. Не выходные — каждый. Три, пять — за ночь. Десять, двенадцать — за выходные. Как смены на заводе. Как норма. Как план, который надо выполнить, и от этого — спокойно, потому что план — это цифры, а цифры — честные.

Три — мало. Пять — нормально. Больше пяти — устаёшь. Не тело — лицо. Лицо — устаёт улыбаться. Потому что — надо. Надо — улыбаться. Надо — трогать. Трогать — руки, плечи, спины, животы, и от этого — руки устают, как у массажиста, и от этого — лицо устаёт, как у клоуна, и от этого — тело — не тело, а — инструмент. Инструмент — не страдает. Инструмент — работает. Как ножницы в салоне: открыла, закрыла, открыла, закрыла. Три, пять. За ночь. Десять, двенадцать. За выходные. Норма.

  Любопытство — прошло. В первый раз — прошло. В Выборге — было любопытно. Стать женщиной. Узнать. После — не интересно. Потому что узнала. И узнала — что женщина — это не то, что думала в общежитии, после отбоя, когда шептались. Женщина — это не тело, которое принимает. Женщина — это лицо, которое улыбается, когда не хочется. Это руки, которые трогают, когда не хочешь. Это вата, которая — каждый раз, и от этого — не больно, и от этого — не сладко, и от этого — ничего. Ничего — это когда ум смотрит на тело, как на чужое. Каждый день. Три, пять. За ночь. Десять, двенадцать. За выходные.

 Люба — работала. Марина — пряталась. Внутри. Там, где — тихо. Где — нет ни Тамары, ни усатого, ни ацетона, ни ваты. Где — только цифры. Три, пять. Десять, двенадцать. За ночь. За выходные. Сто, двести, триста рублей. И от этого — покой. Не от денег — от счёта. А если перестала — значит — вата. Вата — это когда не считаешь. Вата — это когда лежишь и не двигаешься. Люба — двигалась. Люба — считала. Люба — работала. Марина — пряталась.

  Каждый вечер. Утром — СПТУ, причёски, химия, завивка. Вечером — Тамара, звонок, адрес. Ночью — три, пять. Выходные — десять, двенадцать. Утром — вату в ноги, лицо в воду, кофе — чёрный, без сахара, потому что сахар — для сладкой жизни, а жизнь — не сладкая. И — в СПТУ. Причёски. Химия. Завивка. И от этого — два человека. Две жизни. Марина — днём. Люба — ночью. 

 И между ними — кофе. Чёрный. Горький. Без сахара. И от этого — не сдохнешь. И от этого — не сойдёшь с ума. Потому что если две жизни — то ни одна не настоящая. А если ни одна не настоящая — значит, не больно. Не больно — значит, можно. Можно — три, пять. Можно — десять, двенадцать. Можно — каждый день. Можно — вату в ноги, финна в рот, и — снова по кругу.

Трипером болела шесть раз. До девяносто первого. Шесть раз. Каждый раз — КВД, уколы, таблетки, та самая хлорка, тот самый запах, те самые деревянные стулья. Шесть раз — и каждый раз — снова. Потому что — надо. Потому что — норма. Потому что — Тамара — подгоняла. По кабакам я не шарахалась. Тамара — клиентуру подгоняла. Звонок — адрес — время. Как диспетчер. Как — такси: заказ — машина — адрес. Только машина — я.

  Маме — продукты. Раз в месяц. Колбаса, масло, сыр, конфеты, печенье. В пакете, в целлофане, в сумке с ручками, которая рвётся от тяжести. Мама — спрашивала: «Маша, откуда?» А я: «Подработка. Причёски. Свадьбы. Выезды.» Мама — верила. Или — не верила, но — не спрашивала. Потому что матери — не спрашивают, когда дочери приносят. Берут. И — молчат. И от этого молчания — покой. Не мой — мамин. Мамин покой — который важнее моего.

 Окончила. Не устроилась на работу. С девочкой снимали комнату. Комната — на квартире, у бабки, которая не спрашивала, кто приходит и уходит, потому что бабке было всё равно, у бабки были свои проблемы — пенсия, давление, кошка, которая дряхлая и гадит мимо лотка. Бабка — жила. Мы — жили. Каждый — своё. И от этого — покой. Не покой — нейтралитет. Нейтралитет — это когда никто никому не нужен, и от этого — всем спокойно.

 Накопила. На ларёк. Копила — долго. Три года. Каждый рубль — в в тетрадь, в коробку из-под обуви, под кроватью, у стены, в углу. Коробка — из-под зимних сапог, и от этого — пахла кожей, клеем, и от этого — не деньги, а — обувь, и от этого — не стыдно. Триста, пятьсот, тысяча. И от этого — покой. Не от денег — от счёта. Июль 1992 у меня появились легальные доллары - это успех. 

В девяносто первом — открылась. Осенью. Ларёк. Ларёк — на углу, у трамвайной остановки. Продавала — сигареты, жвачку, шоколадки, презервативы. хлеб. Водку из под полы, ночью, ты - знаешь... Презервативы — отдельная статья. Презервативы — это товар, который покупают всегда, в любое время, в любую погоду, в любой экономике. Презервативы — это как хлеб. Только — для тела, а не для живота. И от этого — честнее, потому что тело — честнее живота. Живот — обманешь. Тело — нет.

Осенью открылась. А в феврале — пришёл ты.

— Коль, — сказала Марина, и голос — дрогнул. Как дрогнул бы валик, на котором катают тесто, если бы — живой. — Плохо тебе было. Видно. Не глазами — видно. Всем. Как бывает видно, что человек — болен. Не температурой — другим. Той болезнью, которая — не лечится, потому что — не болезнь, а — жизнь. Жизнь — которая — плохая. И от этой плохой — видно. Лицо, руки, плечи, спина, то, как стоишь, то, как говоришь, то, как молчишь. Плохо тебе было.

  И я — пожалела. Не как женщина — как человек. Как — существо, которое видит, что другому существу — плохо, и от этого — сжимается. Не сердце — что-то ниже. То, что — между. Между сердцем и животом. Там, где — ноет, когда не от голода, а от — чужого. От того, что — другому плохо, и ты — не можешь — не пожалеть. Потому что — если не пожалеть, то — что? Что — тогда? Тогда — вата. А я — вату — ненавидела. Вату — с Выборга. Вату — из номера. Вату — из ног, из головы, из тела. И я — не хотела — вату. Не в себе. Не в тебе. Ни в ком.

 И — отсосала. Не как Люба. Не как — работа. Не как — норма. Не как — «привет, какой ты славный». Как — Марина. Как — та, шестнадцатилетняя, из Тосно, которая — не Тамара, которая — не умеет назвать, которая — вата. Которая — пожалела. Потому что — плохо. Потому что — видно. Потому что — если не пожалеть, то — вата, а вату — ненавидишь.

И — влюбилась. Не от того, что — отсосала. От того, что — пожалела. Потому что жалость — это не слабость. Жалость — это — то, чего в Выборге не было. В Выборге — вата. В Выборге — любопытство. В Выборге — стыд. А тут — жалость. Жалость — это когда не себе, а — другому. И от этого — не вата. И от этого — не стыд. И от этого — любовь. Потому что любовь — это не красота, не тело. Любовь — это жалость. Жалость — это когда видишь, что — плохо, и — не можешь. Не можешь — пройти. Не можешь — не отсосать. Не можешь — не влюбиться. От того, кому — плохо, и кому ты — нужна. Не как тело. Как — Марина. И ты поцеловал. Меня. Грязную. Я тебе потом давала везде...даже ящики увезла. Что бы ты меня в зад. Там меня редко брали. Значит - я чистая, думала.

Эротическое бельё — не люблю. Теперь. Сейчас. Тогда — любила. Тогда — чулки, сетка, кружево, ремешки, застёжки, всё это — железо и ткань, которые — держат, тянут, сжимают, и от этого — красиво, и от этого — не удобно, и от этого — возбуждает, и от этого  хотят — не тебя, а — товар. Товар — в белье. Товар — в чулках. Бельё — это упаковка. Как обёртка на конфете: красивая, шуршащая, с бантиком, и от этого — хочется, и от этого — покупают. Но — не из-за конфеты. Из-за обёртки. А потом — обёртка — в сторону. И — конфета. И — жрут. И от этого — стыдно. Потому что жрут — не тебя. Жрут — обёртку. А ты — внутри. И — молчишь.Вата.

Теперь — не люблю. Бельё — это — вата. Бельё — это — Выборг. Бельё — это — Тамара, которая щебетала и стригла слова. Бельё — это — то, что — между. Между телом и миром. Между — мной и — тобой. Между — Машей и — Любой. Бельё — это — граница. А я — не хочу — границ. Я — хочу — голая. Честная. Без — обёртки.

— Коль, — сказала Марина, Я лучше дома у нас голая в переднике ходить буду. Можно?

 Передник — это — не бельё. Передник — это — дом. Передник — это — кухня. Передник — это — то, в чём — жарят яичницу. И от этого — не эротика. И от этого — жизнь. Жизнь — это когда голая, в переднике, на кухне, и — яичница. И от этого — не стыдно. И от этого — не вата. И от этого — покой. От — того, кто — рядом. 

— Вот, — сказала она. — Потайная комната. Шестнадцать лет. Выборг. Гостиница. Душ. Презики. Чулки. Вата. Три, пять, десять, двенадцать. КВД — шесть раз. Ларёк. Ты. Всё — в этой комнате. Двадцать восемь лет — в этой комнате. И — ни разу — не открыла. Ни тебе, ни матери, ни бывшему, никому. А сейчас — открыла. Потому что — договор. Потому что — никаких потайных комнат. Даже с тем, что хочется спрятать. Даже с тем, от чего — грязно. Даже с тем, от чего — вата в ногах и пятно на простыне. И любопытство, которое — не любопытство, а — предательство. Предательство себя, шестнадцатилетней, которая хотела — узнать, а узнала — и от этого — стыднее, чем от ваты.

— Марина.

— Не надо. Не говори «не надо». Не говори «прости». Не говори ничего. Просто — лежи. И слушай. Как на судне ты говорил: устав — не для того, чтобы нравился, а для того, чтобы все знали, куда идут и что делают, если шторм. Я — сказала. Теперь — чисто. Не тело — душу. Или — что-то ещё. То, что — между. То, что — не имеет названия, но имеет вес. И этот вес — теперь — не мой. Наш.

Я лежал и молчал. Потому что — что сказать? Что — прости? За что — прости? За то, что было, когда меня — не было? За то, что она — пережила одна, в шестнадцать, в Выборге, с любопытством, которое привело в номер и оставило там, с душем, с шестью КВД, с чулками в сетку, с Тамарой, с тремястами финскими марками, которые стали — ларьком, который стал — мной?

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что открыла.

Марина повернулась. Посмотрела. Не боевым взглядом, не салонным, не «Марина Яковлевна». Маша. Просто Маша. Шестнадцатилетняя, с мокрыми волосами, с тремястами рублями, которые она копила в коробке из-под сапог, в углу, под кроватью, и от которых — пахло кожей, клеем, и от этого — не деньги, а — обувь, и от этого — можно. Можно — жить. Можно — копить. Можно — открыть ларёк. Можно — встретить. Можно — пожалеть. Можно — отсосать. Можно — влюбиться. Можно — голая, в переднике, на кухне, и — яичница. И от этого — покой.

— Я тоже, — сказала она. — Спасибо. За то, что лежишь. И молчишь. И не говоришь «прости». И от этого — не грязно. От этого — чисто.

Помолчали. Шелоник — стучал в борт. Качал. Марина — лежала, смотрела в потолок. Потом — повернулась. И — сказала. Тихо. Не как признание — как присягу. Как произносят, когда конец уже был, а начало — нет. Не начало, а — устав. Устав — не для того, чтобы нравился. А для того, чтобы все знали.

— Коль, я ебнутая на всю голову. Но ты меня поцеловал тогда в ларьке, когда я тебе отсосала в феврале. И я стала принцессой. А ты — моим принцем. Я не хочу замуж — в принципе. Просто сразу говорю. Предохраняться не буду вообще. И жить  буду — только с тобой. Рожать буду, сколько выношу. И громко хвастаться, что я — твоя любовница! Постараюсь уложить в голову и постель наше «отделение пешей разведки» - наших баб. Хотя я ревнивая. Не к детям... Нет, Коль, детям нашим — я защита. И семье — защита. И у нас не будет пустых слов — сказал, сделал. Вот ты сегодня на обратной дороге из Кижи шепнул — трахну тебя. Трахай, родной. Стыда между нами нет. Любые желания — в нашей постели.

Шелоник мотал койку в нужном ритме.

Не мы — Шелоник. Мы — лежали. Шелоник — делал. Делал — то, что делает ветер с водой: гнал, толкал, качал, и от этого — ритм. Ритм — не наш. Ритм — Онежского озера, которое — не спрашивает, хочешь ли ты, а — качает. Как качает колыбель, в которой не ребёнок, а — двое, и от этого — не колыбель, а — лодка, и от этого — не спят, а — плывут.

 Не кровать — койка. Корабельная, с рейлингами, с матрасом, который застелен простынёй — белой, гостиничной, с тем запахом, который бывает только на судах: стиральный порошок, хлорка, и под ними — дерево. Дерево — не сосна, не дуб. То корабельное, которое пропитано лаком, смолой, и от этого — пахнет не лесом, а — водой. Водой, которая — за бортом, и которая — просачивается всюду: в швы, в щели, в простыню, в кожу. И от этого — всё — мокрое. Не насквозь — чуть. Как роса, которая — не дождь, но — влажность. И от этой влажности — тело — не сухое, а — липкое, и от этого — трение, и от этого — звук, и от этого — не скрип, а — шёпот. Тело шепчет телу. Кожа — коже. И от этого — интимнее, чем голос.

Подушка — одна. Не две — одна. И от этого — близко. Ближе, чем близко. Лицо — к лицу. Дыхание — к дыханию. И от этого — не спишь, а — дышишь. Дышишь — ей. Мариной. Тем, что — между. Между Мариной и Любой. Между — сделанной и — настоящей. Между — грудью трёшка, которая не падает, и — кожей, которая — пахнет. И от этого — страшно. Не от качки — от близости. Близость — страшнее качки. Качка — не спрашивает. Близость — спрашивает. Спрашивает — кто ты, что ты, зачем ты, и от этого — страх. Страх — открытости. Открытость — это когда не прячешься. Когда — кожа. Голая. Без обёртки. Без белья. Без чулок. Без сетки. Без — ничего. Только — кожа. И — он. И — она. И между ними — воздух, который — не воздух, а — запах.

Запах — Марина. Не духи. Не шампунь. Не «Кристалл». Марина. Та, которая — под всем этим. Под  сделанной грудью, под боевым раскрасом, под облик-морале, под Выборг, под вату — Марина. Которая пахнет. Не вишнёвой помадой. Не клубничной смазкой. Кожей. Тёплой, чуть солоноватой, с тем низом, который — не духи, а — тело. Тело, которое — хочет. Не умом — телом. И от этого — честно. Честнее, чем слова. Тело — не прячет. Тело — не врёт. Тело — пахнет, и от этого — всё. Всё, что — нужно. Всё, что — можно. Всё, что — нельзя, но — хочется.

 Хочется — не как в Выборге. Не любопытство. Не — «каково это». А — «хочу тебя». Не — узнать. А — быть. Быть — в. Быть — с. Быть — рядом. И от этого — страх. Не ваты — открытости. Открытость — это когда — хочется, и — говоришь. Не — шёпотом, не — намёком. Прямо. Как — в протоколе. Как — Марина, которая рубленым слогом: «Я тебя полюбила, когда ты меня в ларьке поцеловал когда я тебе отсосала». Прямо. Без — обёртки. И от этого — страшно. И от этого — хорошо. И от этого — не вата. И от этого — жизнь.

 Койка — качалась. Шелоник — мотал. Простыня — скользила. Не простыня — тело. Тело — скользило по телу, и и от этого — жар — от нас. От того, что — между. От того, что — не расстояние, а — контакт. Кожа — к коже. Живот — к животу. Бёдра — к бёдрам. И от этого — не секс. Секс — это — работа. Это — Люба. Это — три, пять, десять, двенадцать. Это — «привет, какой ты славный». А тут — не работа. Тут — жизнь. Жизнь — это когда — хочется, и — не за деньги. И — не за любопытство. А — за — неё. За — Любу. Которая — под Мариной.  Которая — пахнет кожей, и от этого — не вата, и от этого — не стыд, и от этого — не работа. И от этого — жизнь.

 Марина — сверху. Не как Люба. Не как — работа. Волосы упали, и от этого — занавес, и за занавесом — лицо. Не боевое. Не салонное. С мокрыми глазами, с остатками туши, с тем выражением, которое бывает только у женщин, которые — плакали, и — остановились, и — начали — жить. Жить — не после, а — вместо. Вместо слёз — тело. Вместо слов — кожа. Вместо страха — открытость. Открытость — это когда — сверху, и — видно. Всё. Грудь — трёшка, стоячая, неестественная, и от этого — смешно, и от этого — нежно. Шрамы — под грудью, тонкие, белые, от операции, и от этого — не красивые, и от этого — честные. Живот — мягкий, с двумя складками, и от этого — не модель, и от этого — живая. И от всего этого — не возбуждение, а — нежность. Нежность — это когда — видишь всё, и — не отворачиваешься. И от этого — не стыдно. И от этого — не вата. И от этого — желание.

Я — вошёл. Не в тело — в неё. В Любу. В ту, из ларька, из февраля, из двадцати восьми лет, из Выборга, из ваты, из чулок, из КВД, из ларька, из — всего. В — ту, которая — пожалела. И — влюбилась. И — стала принцессой. А я — принцем. От этого — не сказка. Сказка — это когда — красиво. А тут — не красиво. Тут — честно. Честно — это когда — шрамы, складки, сделанная грудь, и — сердце. Которое — бьётся. Быстро. 

Шелоник — качал. Койка — скрипела. Не скрипела — шептала. Дерево — шептало. И от этого — ритм. Не мой, не её — наш. Ритм — который — рождается, когда двое — не двигаются, а — плывут. Плывут — по Онеге, по Шелонику, по простыне, по коже, по запаху, по страху, по открытости. И от этого — не конец. А — начало. Начало — которое — не после, а — вместо. Вместо ваты — жизнь. Вместо стыда — кожа. Вместо Выборга — каюта. Вместо усатого — я. Вместо ацетона — Марина. И от этого — покой. Тот самый. Который — не от цифр. Не от марок. Не от тела. От — нас. От любви...

Мы шли домой. У нас была семья, но мы это называли иначе — отделение пешей разведки.