О том, кто приходит на чужой берег

Есть вопрос, который литературоведение старается обходить: на чьей стороне читатель. Считается, что грамотный читатель нейтрален. Я в это не верю. Читать нейтрально невозможно. Можно только не признаваться, за кого ты. Находясь в отпускном путешествии, я решил перечитать Котляревского и понял, что за много десятков лет знакомства с книгой моя сторона ни разу не дрогнула.

Коротко о самой вещи. Конец XVIII века, отставной штабс-капитан перекладывает Вергилия низким штилем на языке, который в столицах считали в лучшем случае наречием, в худшем порчей речи. Пишет двадцать лет, в стол. Первые части выходят в 1798-м без ведома автора (знакомый увёз рукопись в типографию).

Многие читатели хорошо помнят первую половину со школьной скамьи. Троянцы-запорожцы, боги-чиновники, Олимп как присутственное место, где всё решается по знакомству и за поднесённое. Смешно до сих пор.

Про вторую половину помнят гораздо хуже. А там война, и написана она всерьёз. Сюжет такой. Люди, у которых сгорел дом, доплывают наконец до Лация. Их принимают. Царь Латин отдаёт им землю и дочь по договору, добром, с обеих сторон согласие. Казалось бы, конец скитаниям.

И тут появляется Турн. Турну не нравится. Он считает эту землю своей, не по договору, а по внутреннему ощущению. Он тут раньше был, ему невесту обещали, всё уже как-то устоялось, а эти приплыли и всё поломали. Он собирает войско и идёт их выбивать.

Обратите внимание, как устроена его позиция. У Турна есть аргументы и, что важно, не выдуманные. Он действительно жил тут раньше. Ему действительно обещали Лавинию. Он совершенно, стопроцентно уверен в своей правоте, и уверенность эта не наигранная. Он не злодей из мелодрамы, он человек, который твёрдо знает, что земля должна принадлежать ему, а те, кто на ней живёт, оказались там по недоразумению и подлежат устранению.

Просто это никак, вообще никак, не даёт ему права идти туда с войском.

У Вергилия Турн выписан с очевидным сочувствием. Трагическая фигура, обречённый герой, воин, который исполняет свой долг. Котляревский эту оптику нивелирует. У него Турн подан как хвастун, крикун, себялюбец, который заваливает трупами собственных людей ради своей уязвлённой правоты. Латинцы у него гибнут тысячами и главным образом зря, пока их полководец их занят собой. Это не осуждение войны вообще, поскольку троянцы-то воюют, и им сочувствуют. Это осуждение конкретной стороны. Той, которая пришла на чужую землю выяснять, чья она.

И вот тут книга перестаёт быть смешной совсем. Автор прекращает шутить и говорит открытым текстом про войну, про то, во что она обходится тем, кто внизу, и про цену чужой уверенности в своей правоте. В шутовской поэме. В 1798 году.

Так вот, к вопросу о стороне. Я ни секунды в жизни не был на стороне Турна. Ни в тринадцать лет, когда читал поэму в школе, ни сейчас. Мне неинтересно, кто там прав в его разбирательствах с Латином, чьи претензии обоснованнее, кому что обещали и у кого больше исторических оснований распоряжаться этой землёй. Я вижу людей, у которых сожгли дом, которые доплыли до берега, договорились по-человечески и к которым пришли с оружием объяснять, что они тут лишние. Я за них. Целиком, без оговорок и без попытки понять обе стороны.

Это, между прочим, ровно то, чего добивался автор. Он не оставил читателю удобной позиции наблюдателя.

Про приём стоит сказать отдельно. Эзопов язык обычно представляют как шифр: спрятал — разгадали. Настоящий устроен не так, в нём нет второго дна, отменяющего первое. «Энеида», ведь, бурлеск и пародия на Вергилия, её можно читать ровно так и не "проиграть" ни строчки. Просто рядом лежит второе прочтение, которое с первым не спорит. Предъявить нечего не потому, что автор ловко спрятался, а потому, что он честно написал то, что написал.

Люди, у которых за двадцать три года до момента написания поэмы отняли и разрушили дом, трагедию о себе написать не могли. Её просто не пропустили бы. Они написали комедию и пронесли под её прикрытием всё, что хотели сказать. Смех тут не маскировка, а позиция.

Что было дальше, известно. 

Последняя неделя августа - хорошее время перечитывать книги о людях, у которых сгорел дом и которым пришлось воевать за право на остаться на своей земле. Не за чужую, а за ту, где стоят их дома.

Тридцать пять лет назад эта поэма перестала быть запрещённой книгой. Хорошая дата.