Что китайцу хорошо, то русскому «біз бұны жеңуіміз керек»

До меня дошло отчего меня тянет к юртам и фанзам) «Обычный» китайский пенсионер помог разгадать загадку. Они тоже из средневековья, как и я! Снова ездила за посылкой, на этот раз без жертв) Будет много букв. Слишком много букв, не читайте, если лень.

Торчу недавно за компом, наблюдаю, как менеджер Ванг Янджи пытается что-то сказать, но нечто ему мешает. Возможно, инстинкт самосохранения. Перемены в тоне почти неуловимые: рассеянные ответы, паузы и недосказанность. Китайский язык для этого подходит идеально, и он уже сам не заметил, как спрыгнул с английского и пишет на нем. Я напрягаюсь, но терплю, и вот не выдерживаю, «бросаю камень».

— На выходные уезжаю за город, нужно соседям показаться в деревне родителей.

Никакой деревни родителей нет, зато есть СНТ, где точно нужно побывать. Наш СНТ для любого обеспеченного иностранца — это мрак и разочарование. Ты еще попробуй переведи такое) В Китае есть практика огородов в городской черте, но там это другой формат. А деревня понятнее.

Ванг Янджи живет в небольшом по меркам китайцев городе с населением чуть меньше, чем десять миллионов человек. Работает он по семь дней в неделю, домой приходит спать, а деревню видит раз в год, когда семья, обычно ранней весной собирается в общем доме отмечать Новый год. У него темная кожа, и лишний вес. И все это для него повод комплексовать, но в тот день его волновало что-то серьезнее.

«Камень» понимают верно. Следуя этикету, если собеседник заговорил на неформальные темы, значит, Янджи вправе начать намекать, что ему нужно. Дальше идет игра, где из Янджи приходится выпытывать как в застенках НКВД что же его беспокоит. И вот через сорок минут он выдает:

— Мой дядя путешествует по России. Проездом у вас. Будет здорово, если ты покажешь ему деревню.

«Дядя» в Китае это кто угодно, если что. Эти ребята часто знают всю свою родню, по примеру тюркских народов в России. То есть это один из трехсот-пятисот человек, которые имеют хоть какую-то причастность к семье Ванг.

— А сколько лет твоему дяде? — осторожно уточняю я.

— 65, но он бодрый, — резко добавляет Янджи, и следом летят пояснения, — Он поехал с приятелем, но они разошлись и теперь он совсем один в вашем городе.

Спихнуть своего престарелого родственника, конечно, классная мысль, а мне-то с ним что делать? Представляю пожилого китайца, который знает какой-нибудь хитро-придуманный диалект, на нем говорит он и десять человек в его деревне. Этот диалект признан ЮНЕСКО, и бережно изучается специалистами. Короче, коммуникация по нулям, но его как-то надо развлекать. Интересно, менеджер Ванг понимает какую дичь придумал? Эх, Янджи, что же ты так неуважительно со старшими? Этот мрак нужно прекратить, и вот я пишу:

— Ты забыл? Я только учу мандаринский.

— Он его тоже почти не знает, — заявляет Янджи, — Он говорит на английском. Лучше меня.

Менеджер Ванг, я однажды расскажу тебе, что в этом мире есть очень много людей, которые знают английский, лучше тебя. Языковой барьер с китайцами мой крест уже второй десяток лет, и мне отчаянно не везет встретить китайца, который бы знал английский хорошо. В какой провинции вы прятали своего деда, что упрощенный мандаринский прошел мимо него, а с английским он успел породниться? С другой стороны, как Янджи может экзаменовать другого человека в предмете, не доступном ему самому? Мозг буксует.

— А откуда твой дядя? — уточняю я, но вместо пояснений мне бросают голосовое.

Это самая страшная форма посыла в никуда для новичка в языке. Он старается говорить медленно или этот «дядя» вызывает у него страх и ужас? Короче в голосовом что-то про его безграничное доверие и щедрость при случае. Слезное «Помогите» читается между строк, что прямо-таки вносит не фиговую интригу. Место жительства дяди не уточняется. Зато следом мне пишут, где этот пенсионер будет в указанную дату, а еще предлагают тему для светских бесед.

— Дядя Шэн очень поддерживает социализм, но на расстоянии, — загадочно сообщает Янджи.

Адрес, где остановился китайский дед вовсе не в гостинице, а в деревне, и что самое веселое это по пути.

Думаю, ну что такого, провести обзорную экскурсию: это древний храм неизвестного года постройки, тут клюет стерлядь, сейчас покажу. По пути остановимся, накопаю себе хрен на заготовки, посещение домика в СНТ сократим до сбора яблок или чего-то попроще. Ванг Янджи недавно проявил чудеса изобретательности, чтобы прикрыть один косяк нашего российского смежника, в некотором роде это я у него в долгу.

Короче, еду в нужную деревню, на точке стоит крепкий дед, одет во что-то спортивное.

Взгляд цепкий, лицо суровое, сталь в голосе. Это тебе не хомяк из «небольшого города», нда. Такой бы не отбеливал морду лица фильтрами на каждом фото. Но я же только прикидываюсь домохозяйкой с котиками. Мне эту загадку нужно разгадать до того, как я с незнакомцем поеду в дикие дебри СНТ.

Я здороваюсь, мне кивают с той мрачной улыбкой, какая не задевает глаз. Но мне плевать. Я провожу обзорный осмотр пациента. И тут в голову начинают лезть нехорошие мысли. Может я параноик, можете сами поразмышлять о жизни гражданина с вот такими интересными данными. У пенсионера четыре заживших пулевых, какое-то бесчисленное количество шрамов от колюще-режущего и чего-то вроде «тяпки» для капусты. Вы серьезно? — успеваю удивиться я. Всего лишь два старинных перелома, машина тебя что ли сбила по молодости? В остальном пациент соответствует возрасту. Но видала я пенсионеров в России, которые сохранились сильно хуже. Можно было бы более детально изучить, но мы стоим на улице в чужой деревне и вот я открываю дверь, мол, велкам.

Ну да, давай ты у нас где-то воевал. Где-то. Где в ходу холодное оружие. У тебя в шкафу портал в средневековье? А можно мне тоже с вами? Короче, пенсионер молчит, я изображаю из себя гида, комментирую окрестности.

— Где ты живешь? — прерывают меня, наплевав на вежливость.

— Далеко отсюда. У меня здесь дела, потом поеду домой. Вас оставлю в городе, около гостиницы. Так мы договорились с Ванг Янджи, — поясняю я, потому что дед хмурится.

Дядюшка Шэн мрачнеет еще сильнее, и я пытаюсь восстановить дружеский тон.

— Мне нужно заехать в сад родителей. Оттуда повернуть и выкопать кое-что для кухни. Потом я хотела отвезти вас на рыбалку, здесь хорошая рыбалка под горой. А вечером в город.

— Нет, — кивает головой дядя Шэн, — На реке не бывает рыбалки. Только океан годится для рыбалки. Хочу посмотреть твой дом. Малой говорил про тебя. Хочу сам посмотреть.

Ну, в принципе… А плевать, — размышляю я. Вычеркиваю рыбалку, оставляю только нужное мне. Следующий кадр уже в СНТ, где дядя Шэн задумчиво глядит вдаль, а там есть на что посмотреть, пока я занимаюсь своими делами. Я таскаю в машину ведра с яблоками, здороваюсь уже с третьим соседом, но режусь на четвертом.

Фарит смотрит угрюмо, он мне писал, просил о встрече, я его игнорировала. Повод у него простой, он хочет выкупить участок. Я не хочу продавать. В общем он влезает между мной и машиной, и начинает наседать. Фарит низенький местный житель, смуглый, черноволосый, борода на его лице растет клочьями, зубы давно стали желтыми и неопрятными, он бросает сквозь них слова. Слова эти не оскорбительные, но интонации. Он стоит в одном трико и галошах, руки и впалая грудь у него грязные, его беспечный внешний вид намекают на стремительность, с которой он прибежал, как только рассмотрел мою машину.

— Продай по-хорошему, — не выдерживает Фарит, — Пока ваш курятник еще целый. Продай. Я хочу дочери здесь дом справить. Мне только и нужно, что твоя земля.

Я набираю воздуха, ответить так, как отвечали ему раньше в доме. Обыкновенно маман. Но ее с собой нет. Интересно, китаец знает русский мат? Можно материться при гостях из Китая? Но пока я готовлюсь выдать понятное Фариту, происходит нечто странное. Его загорелое лицо бледнеет, сам он отступает назад и уже очень неуверенно спрашивает по-татарски:

— Это кто?

Позади меня нарисовался дядя Шэн. Это Фарит так китайца испугался?

— Это родственник наш дальний, — быстро и беззастенчиво вру я.

— А ты не хочешь продавать, я понял, — мямлит Фарит и бежит.

Я уже хочу спросить, что это за техника из Шаолиня, напугать до усрачки местного садовода, но «родственник» интересуется:

— А чего он хотел?

И вот я рассказываю, что к чему и зачем, показываю ручей, текущий вдоль участка, расположенного на крутом склоне, потом террасы. Мечтательно сообщаю, что однажды разбогатею, сделаю гидроизоляцию и весь склон засажу рисом. Впервые за все последние годы на меня смотрят не как на полоумную бабу, а с каким-то интересом что ли.

На поле с хреном случается битва за лопату, где китаец пытается отнять мой фишкарик, а я надеюсь не отдать, ибо, эксплуатировать гостей нехорошо. Поле с хреном — это громко сказано. Соток двадцать затянуто его зеленой ботвой. Это чей-то участок в чистом поле, но хозяева отдали его на растерзание. Все окрестные жители приезжают копать на перегонки. Забора нет, хрен есть, от трассы недалеко. Дядя Шэн побеждает, лопата в его руках. И вот я показываю, что копать, а он работает на такой скорости, что дал бы мне фору.

— Если это растет здесь, почему не посадишь у себя? — успевает он вести светскую беседу.

— Хрен у себя я могу выкопать в любой момент. А здесь хрен — общий. Кто первый пришел тот и выкопал. Социализм. Хрен около дома растет на листья. Без его листьев не бывает русской традиционной кухни, — ну должна же я провести экскурсию.

Мне кивают, мол, все ясно. Но очень быстро в двух моих пакетах образуется зимний запас. Я вежливо зову бросить копать, дядя Шэн игнорирует мои слова. Я настаиваю, короче он оборачивается, и я вижу концентрат своего любимого средневековья. В этом взгляде все просто, до безобразия просто. Мы успели раньше всех. Мы имеем право. От своего права мы не откажемся. Ты сбилась с пути, я тебе напомню.

Все это до слов. Но тут он начинает говорить.

— Если пришла удача, нужно брать. Удача отвернется, если игнорировать. Тот пес, что лаял на тебя. Он тоже здесь копает? Я не оставлю для него.

— Если взять то, что тебе не нужно, удача тоже отвернется, — рассказываю я, — Тот человек не ест эти корни. И выкопать всё — это неделя. И грузовик.

Короче еще минут десять он заговаривает мне зубы уже без праведного гнева столкновения двух систем: социализма и средневековья. Потом удается затащить его обратно в машину, и день продолжается уже у меня. Кажется, все идет хорошо.

Дядя Шэн терпеливо ждет, пока я готовлю для него, осматривается, и даже съедает все предложенное. Хотя стеклянная лапша со свининой в тот день далека от идеала. Он сидит за столом в гостиной, рассматривает рис в окне террасы и уже хочет что-то спросить, как в дом стучатся.

На пороге одна из соседок. Она из Казахстана. Говорит она быстро, сбивается то на татарский, то на казахский, но русского в ее речи все же больше. Прихожая, где льется поток ее речи довольно далеко от места расположения Шэна, и я спокойно слушаю, как пожилая женщина уговаривает меня. Суть ее пламенной речи в соревновании. Она выдает одну из дочерей замуж, решили они устроить той по старым обычаям. Собраться в степи на берегу одного из водохранилищ. Сторона жениха обещала лошадей для свадебных игр, юрты. А стол будут делать вместе, всего ничего, соберется 300+ гостей. Готовить запланировали сообща, семья невесты и семья жениха. Хочет она, чтобы я попала в их команду, тогда точно выиграют. Она уже объяснила, как они объяснят наличие русской женщины на своей стороне. Но мне уже мерещится дым костров, огромные казаны, ржание коней, смех и песни. Короче, что-то веселое и интересное, но тут меня трогают за плечо.

Наш китайский пенсионер стоит недалеко, держится за сердце, жестами объясняет как ему плохо и лопочет на своем. Своем… кантонском? Ну, еще есть шанс, что он из Китая. Я извиняюсь перед соседкой, обещаю вот это страшное из заголовка, что мы победим. Закрываю дверь и смотрю на Шэна. Тот в роли, делает вид, что его шатает.

Я подыгрываю, усаживаю на диванчик, подаю горячей воды, иду за аптечкой. Но таблетки не предлагаю, а хватаю за запястье и требую:

— Что не так? Гамлета тебе не сыграть. Здоровью твоего сердца позавидовать можно. Столько травм перенести, из железа ты сделан? Чем тебе эта женщина не угодила?

С пенсионера слетает несчастный вид, меня сверлят злым взглядом и потом выдают:

— Чего было нужно грязной кочевнице?

— В нашей стране казахи очень уважаемая нация, — поясняю я, — И ты ее прогнал, а она сейчас кого-то другого позовет готовить для них на свадьбе. Степь. Юрты. Три сотни человек. Конные игры. Это праздник для меня.

— Степь. Три сотни грязных пьяных мужчин. Ты хочешь туда? Тебя украдут!

Дальше идет спор, который не заканчивается, пока я не обещаю, что не поеду готовить на чужой свадьбе. Это блин чей дядя? Далась ему русская баба, которая хочет собирать рецепты в экстремальных условиях. И вот вечером я везу его в город, высаживаю около гостиницы и выдыхаю. В целом без жертв.

На следующий день мне строчит Янджи. Мол, дядя Шэн остался доволен количеством ци в пище, но его смутила бедность твоей кухонной утвари. Поэтому он решил помочь.

— Ванг, зайка, если ты прямо сейчас не напишешь откуда к нам приехал этот «китайский пенсионер» я тебя из рабочего чата удалю, — пишу я.

— Сингапур. Он приехал из Сингапура. Не спрашивай кто он и чем занимается. Я его сам боюсь. Но я не ошибся, ты же с ним справилась. Очень он переживал, что ты одна живешь.

Недавно пришло то, чем решил помочь Шэн. Две китайских «тяпки», одна для овощей, другая для рубки мяса. Фото не будет, но это чудно-чудное.

Почему мне кажется, что это был какой-то кастинг, а не «выгуляй моего пенсионера»?