Судьбы семей комначсостава ч. 3
Автор: Ярослав ГеоргиевичНачало в: Судьбы семей комначсостава из приграничных областей, ч. 1 и Судьбы… ч. 2
1. Нашёл опубликованный документ, где вскользь упоминается «часть семей начсостава» пограничных войск на 22-е июня. Это те, кому повезло.
2. Привожу истории членов семей пограничников, в основном рассказанные ими самими, которые подрезал из книги «Служили парни на границе». Это тоже те, кому повезло, пусть относительно — как минимум, смогли эти истории рассказать, а занчит выжили.
Алексеев Илларион Семенович, 1912 года рождения, уроженец города Клинцы Брянской области. Член ВКП (б). Лейтенант, начальник 8-й заставы 105-го погранотряда. Погиб 22 июня 1941 года.
По приказу начальника жен и детей командиров увели в заранее выкопанные окопы. Пограничники 10 часов удерживали дорогу Клайпеда-Вейвирженай. Погибли все. Лейтенант затащил пулемёт на чердак и отстреливался оттуда.
Когда умолкли выстрелы, фашисты обнаружили в окопах двух женщин с детьми. Пожилой солдат показал Серафиме Алексеевой фотографию военного, спросил:
— Твой?
— Мой… — голос ее дрожал.
— Не бойся, матка, — успокоил немец, — тебя не стрелять. Твой муж настоящий офицер, хорошо дрался.
— Он жив?
— Бери, — немец сунул женщине фотографию и ушел.
Эту единственную фотографию мужа, найденную фашистами на квартире Алексеевых в здании заставы, Серафима сберегла. Именно ее, дорогой читатель, ты видишь в этой книге.
Почти год Серафима Алексеева и Клавдия Коталевская прожили в семье приютившего их с детьми крестьянина Грейвиса. Женщины слышали, что погибших пограничников похоронили литовцы.
Весной 1942 года Серафиму и Клавдию с детьми немцы отправили в Димитравский концлагерь, а через год — в Германию, в Шенбергский концлагерь.
Шунин Василий Федорович, 1916 года рождения, уроженец деревни Крутая Калужской области. Лейтенант, начальник 11-й заставы 105-го погранотряда. Погиб при отходе с заставы.
Кузьмичев Марк Васильевич, 1909 года рождения, уроженец села Хвостовичское Калужской области. Член ВКП (б). Лейтенант, помначальника 11-й заставы 105-го погранотряда. Попал в плен в июле 1941 года, умер в 1945 году после освобождения.
Крамаренко Константин Павлович, 1916 года рождения, уроженец села Ольшаны Харьковской области. Младший политрук, замначальника 11-й заставы 105-го погранотряда. Пропал без вести в первые дни войны.
Обстановка осложнялась, требовалось немедленно эвакуировать семьи комсостава. На заставе оказалась полуторка. Лейтенант Шунин усадил в нее свою Татьяну, жен младшего политрука Константина Крамаренко и своего помощника лейтенанта Марка Кузьмичева с двумя малолетними сыновьями. Приказал водителю прорываться в Швекшну. К счастью, машина благополучно добралась до городка.
Петрашин Георгий Иванович, 1914 года рождения, уроженец деревни Лапа Соболевка Могилевской области. Член ВКП (б). Лейтенант, начальник 3-й заставы 105-го погранотряда. В звании подполковника уволен в запас в 1959 году.
Петрашину трудно говорить о жене. Я уже слышал от него, что в первый день войны ее, беременную, из горящей заставы вывез на лошади крестьянин-бедняк. В дороге родилась дочь, отец увидел ее только после войны. Восемь лет назад жена заболела неизлечимой болезнью и умерла.
…потом Лидия Николаевна по моей просьбе вспоминает первый день войны. «Я с другими женами командиров уезжала из Кретинги на машине. По дороге нам прострелили шины, и тогда мы пересели в другую — она, исправная, стояла у обочины, а ее водитель был убит. В товарный поезд нас посадили в Плунге, а где-то под Шяуляем солдат посадил к нам двух мальчиков лет пяти-шести — Сережу и Вову. Старший сказал: „Маму немцы убили, а папа теперь им даст“. До Москвы добрались благополучно».
Лесько Владимир Клементьевич, 1920 года рождения, уроженец ст. Казалинск, Казахстан. Член ВКП (б). Лейтенант, начальник 12-й заставы 105-го погранотряда. Погиб 22 июня 1941 года.
Вера видела, как ее муж Владимир Лесько себя и врагов подорвал гранатой. Сама же c трехмесячным сынишкой на руках вскоре оказалась в концлагере, который был создан для семей советских военнослужащих. Потом ее взял в работницы местный богач, он беспощадно эксплуатировал и избивал женщину.
В сентябре 1943 года оккупанты решили вывезти русских женщин на работы в Германию. Поздним вечером к концлагерю подъехали подводы, и ночью эта вереница двинулась в направлении Таураге. Вера прижимала к себе обессилевшего от истощения Сережу, у ног лежал узелок, в котором среди нехитрых пожитков хранилась зеленая фуражка мужа, в каблук истрепанного ботинка был вшит ее партийный билет.
Женщин поместили в бараки, которые были наспех сколочены из досок. Сквозь щели виднелся железнодорожный вокзал Таураге. Бараки были обнесены колючей проволокой, около него как-то утром стала собираться толпа местных жителей. Люди галдели, кричали, и чувствовалось, что одни пришли излить свою ненависть к «большевичкам», другие — посочувствовать, а при возможности сунуть кусок хлеба. Потом явились немецкие солдаты. Было объявлено, что дети до шестилетнего возраста будут оставлены здесь — великой Германии не нужны такие работнички. Они стали вырывать у матерей малышей и швырять через проволоку. Дошла очередь и до Сережи. Мертвой хваткой вцепилась в него Вера, но дюжий вояка вырвал сына и швырнул в толпу. Успела Вера увидеть, что подняла сына на руки молодая и красивая женщина, с трудом уловила брошенную ей фразу: «Не беспокойтесь, ему у меня будет хорошо».
Вечером хлынул проливной дождь, и промокших женщин стали вталкивать в вагоны. И тогда Вера поклялась, что работать на врагов не будет, что сбежит при первой возможности. И такая возможность вскоре представилась. Воспользовавшись тем, что охрана ушла в другой вагон, а поезд на повороте замедлил ход, она проскользнула в грохочущий проход между вагонами и протиснулась вниз между буферами.
Позднее она удивлялась своей смелости и удаче. Она не погибла между колесами, а только больно ударилась о шпалы и потеряла сознание, но сильный дождь помог ей очнуться, и, несмотря на то, руто очень болела ушибленная нога и неимоверно кружилась голова, ка силы скатиться с высокой насыпи. Узелок с фуражкой уехал, но при ней был партийный билет. Однако совершенно не было сил беобессилая. Она поползла обратно в сторону таураге, ориентируясь по насыпи. Подняться и идти не позволяли разбитая коленка и страшная слабость. Словно в кошмарном сне стучали колеса проносящихся поездов, гудели паровозы, а она ползла по холодной и превращенной осенним дождем в слякоть земле и видела на руках чужой женщины своего плачущего сына.
Вера подползла к какой-то речушке и поняла, что перебраться через нее не хватит сил. Цепляясь за траву, она вновь забралась нанасыпь и увидела у моста будку. Будучи уверенной, что в такую непогоду часовой предпочитает в ней отсиживаться, проползла по шпалам мимо будки, а дождь смывал следы, оставленные ее окровавленными руками и ногами. За мостом показались очертания хутора тявкнула собака, и, чувствуя, что силы покидают ее, Вера поползла на лай. Очнулась на кровати, одетая в сухое.
Промокшую, без чувств ее подобрали добрые люди. Они вылечили ее, спрятали, помогли найти сына, затем устроили у знакомых в более отдаленном хуторе. Хозяин этого хутора Ягменас помог установить связь с партизанской группой, которая действовала в окрестных с Таураге лесах. Партизанили здесь в основном бежавшие из фашистского плена советские военнослужащие. Здесь Вера и дождалась прихода наших частей.
Скивко Николай Ефимович, 1904 года рождения, уроженец села Рудня Черниговской области. Старший лейтенант, начальник 14-й заставы 105-го погранотряда. В первые дни войны попал в плен, освобожден в 1945 году.
Жена начальника заставы Нина, которая в то страшное утро вместе с трёхлетним сыном Толей находилась рядом с мужем:
Ночью спала плохо. Разбудил меня младший политрук Шестов. Он сказал, что границу перешли немцы, а мне велел бежать к крестьянину Пранасу Лукошюсу, с которым мы успели сдружиться.
Я в то время ждала второго ребенка. Босые, полуодетые выско. чили во двор с Толей. Увидели наших пограничников, которые веди огонь из окопов. По полю колосящейся ржи побежали к Лукошюса Рядом с их хутором был овраг, по нему, обросшему кустарником струился ручеек. Здесь было безопасно. В овраг сбежались жители окрестных хуторов. Вечером пришел Лукошюс и меня с сыном уве к себе домой. Накормил, а потом сказал, что вокруг шныряют немцы Одел нас и повел в подвал. Там мы с сыном провели сутки. А в то вре мя, когда мы прятались в подвале, к Лукошюсу нагрянули белопо- вязочники. Спрашивали, не видел ли он жены начальника заставы с сыном? Проводив их, Пранас привел нас в дом. Но на другой день на хутор пришли немцы. Они велели всем поднять руки, вывели во двор, а от меня потребовали сказать, где скрывается муж. Этот вопрос успокоил меня. Я поняла, что Николай жив.
В среду к Лукошюсам пришла девушка, которая работала у пограничников прачкой. От нее я узнала, что все строения заставы сгорели. Своих убитых немцы собрали и увезли, тела наших бойцов все еще лежали. Вечером обе сходили на место сражения. Увидел страшную картину. Николая среди павших не было.
Девушка мне сказала, что в сарае Лукошюса лежат наши раненые ребята. Побежала туда и увидела шестерых бойцов. Трое из них уж были мертвы. В углу сарая лежал тяжело раненый старшина Иван Ива нов. Увидев меня, улыбнулся. Прошептал: «Не переживай, Нина. Все будет хорошо». Я побежала к Лукошюсам, вернулась с хлебом и моле- ком. Перевязала раны. Придя на другой день, в сарае никого не нашла.
Спустя три недели Лукошене засобиралась на мельницу. Поехала она на лошадях и взяла меня с Толиком. Ехали через Дегуча где недавно располагалась 13-я застава. Здесь нас окружили немц и я поняла, что они знают, кто я такая. Лукошене упала на-ка ни и стала умолять, чтобы они не трогали беременную женщину.
Офицер с помощью переводчика что-то спросил у Лукошене, а потом велел отвезти меня в Жемайчю Науместис, где уже был создан лагерь для семей советских военных. Так начался мой плен.
Осенью немцы нас стали раздавать местным жителям. Они приходили в лагерь и кого-нибудь уводили. Меня с Толиком забрали старушка Степанида Кулагина и ее дочь Она, у них я родила девочку.
В семье Кулагиных я прожила год. Это были очень добрые люди, они делились со мной последним куском хлеба. А потом немцы вновь собрали нас в лагерь. По очереди несколько женщин отпускали, чтобы они отправились в ближайшие хутора выпросить продуктов. Нелегко было попрошайничать, но простые литовцы нас не прогоняли, и мы возвращались с хлебом, молоком, картофелем.
В сентябре 1943 года руководство лагеря сообщило, что в ближайшее время нас повезут в Германию. Я попросила Степаниду и ее дочь Ону, чтобы они приютили Толю. Дочку решила взять с собой. Не очень надеялась, что вернусь.
До мая 1945 года мыкалась в Германии в разных лагерях. Выполняла тяжелые работы. Дочку не сберегла — умерла от голода. В сентябре того же года вернулась в Литву. Толю у Кулагиных нашла подросшим. Расплакалась: чужие люди моего мальчика уберегли, а я свою девочку не смогла уберечь».
Томельгас Виктор Георгиевич, 1916 года рождения, уроженец города Великие Луки Псковской области. Лейтенант, начальник 10-й заставы 105-го погранотряда. Пропал без вести в июле 1941 года.
Черников Николай Назарович, 1915 года рождения, уроженец города Георгиевска Чечено-Ингушской АССР. Младший полит рук, помначальника резервной заставы 105-го погранотряда. Пропал без вести в первые дни войны.
В то раннее утро Анна, будучи на девятом месяце беременности, побежала в комендатуру, а по пути прихватила плачущих малолетних детей капитана Иванцова Юру и Колю. Дело в том, то от Иванцова ушла жена, детей оставила ему, за ними присматривала несовершеннолетняя родственница, но в то утро, очевидно, перепугавшись, она куда-то убежала. Анна забралась в кузов грузовик в котором уже сидели жены других командиров, в кузов были посажены и Юра с Колей. Машина их доставила на железнодорожную станцию Картены, и женщины были посажены в товарный вагон с цементной пылью на стенах. Уже на следующий день у Анны начались роды, она была высажена на каком-то полустанке, где благополучно родила, а затем была отправлена в тыл. Как просил муж, дочь назвала Светой.
Девятнадцатилетняя Шура вышла замуж за полуэстонца, пограничника-лейтенанта Виктора Томельгаса и с ним приехала в Литву, в Инкакляй. Сначала он был назначен помощником, а потом начальником 10-й заставы. Они сняли комнатку у крестьянки Марийоны Ступурене. Хозяйка вскоре стала близким человеком, заботилась о них, а когда Шура родила сына Мишу, стала называть его своим внуком.
В тот вечер Томельгасы долго не ложились спать. Ночь была тихая, теплая, лунная. 22 июня Шуре исполнялся двадцать один год. Но день еще не начался. Была та пора летней ночи, когда вроде бы еще не окончился вечер, а на востоке уже робко светлел краешек неба.
То, что произошло на заре ее дня рождения, она вспоминала как страшный, кошмарный сон. Оглушительные взрывы словно встряхнули дом, над Швекшной, где располагалась комендатура, взметнулись языки пожаров. Виктор побежал на заставу, она же металась по комнате, хватаясь то за одно, то за другое.
Потом в одном платье, босая побежала на заставу. Двери нашла распахнутыми настежь, назойливо трещал телефон. Подняла трубку:
— Застава слушает.
— Кто говорит? — зло спросил низкий мужской голос.
— Жена…
— Чья жена?
— Начальника заставы.
— Беги, жена, к мужу и передай: приказано придерживаться нейтралитета. Никакой ответной стрельбы! Поспеши! — и на этом связь оборвалась.
Виктора нашла в окопе за пулеметом. Подползла, передала услышанный приказ. Виктор сердито сверкнул глазами, ответил коротко:
— Кончились времена нейтралитетов. Хотят свинца — получат его. А ты отправляйся в Швекшну. Доложи коменданту, что ведем бой.
До Швекшны — четыре километра. Шура поехала на велосипеде. Выслушав приказ капитана Леванова, поспешила назад. У заставы свистели пули, рвались снаряды и мины, поэтому последний километр пришлось одолевать ползком.
Приказ коменданта был коротким: «Вывезти, что надо». Не вдумы ваясь в смысл, она повторяла эти слова — лишь бы не забыть. Виктозалось, сразупоняли послалее к старшине. Она нашла его у склада. Старшина запряг лошадей, и вдвоем они стали грузить в телегу какие-то ящики.
Вдруг у Шуры мелькнула мысль: «что надо» — это оружие.
Подскочив к старшине, она схватила его за плечи, закричала:
— Тебе оружие приказано вывозить?
— Да…
— Почему ящики грузишь?
Старшина торопливо ответил:
— Не сдержат наши немцев, скоро они будут здесь. Я не только оружие, я ничего не имею права оставить, за все лично отвечаю…
Послышался нарастающий вой снаряда, и Шура со старшиной бросились на землю. Взрыв оглушил, их засыпало землей. Поднявшись, рядом увидели дымящуюся воронку и поняли, что приказ не выполнят: обе лошади бились в лужах крови. Шура бросилась в склад, схватила там лежавшую винтовку, новенький автомат, принялась разбивать их о каменный фундамент. Старшина последовал ее примеру. Потом вспомнили, что рядом глубокий колодец, и тогда винтовочные затворы покидали в черневшую внизу воду. А потом в склад забежал Виктор, крикнул, что пора отходитть…
А вот что впоследствии мне рассказала дочь Ступурене Люда Йонушене, которой в то время было двенадцать лет:
«Когда в Инкакляй обустроилась застава советских пограничников, первая с ними сдружилась мама. Она была безграмотная, однако знала русский язык, и поэтому пограничники часто использовали ее как переводчицу.
Жена начальника заставы Александра часто просила меня или маму присмотреть за ее ребенком. Иногда ходили к ней, иногда Мишу приносила к нам.
Когда раздались выстрелы, мы не сразу поняли, что происходит. бааось, надо было прятаться, но мама прежде всего позаботилась Стар.Она сунула мне в руки бутылочкус молоком и велела бежать покормить малыша. Томельгасов в их половине дома не было, Миша спал и при каждом взрыве вздрагивал. Я покормила его и побежала домой.
Уже подвечер кто-то сильно постучал в двери, и мы увидели обоих Томельгасов. Александра стояла босая, держала ребенка, а на плече висела винтовка.
— Возьмите Мишу, — попросил Виктор. — Мы должны уйти, но скоро вернемся.
Ребенка взяла я. Мама помахала рукой его уходящим родителям. Потом все мы побежали на окраину деревни и там в яме просидели до утра. Утром нас нашли немцы. Они смеялись, фотографировали нас, спрашивали, где спряталась жена начальника заставы Александра.
В годы оккупации к нам часто врывались немцы и белоповязочники. Мишу немцы называли «Klein komunist». Одни и другие грозились расстрелять нас за то, что приютили этого «коммуниста». В то страшное время было очень голодно. Мама где-то устроилась на работу, однако заработанную картошку или краюху хлеба приберегала для Миши. Все это прятала от нас с братом Йонасом, хотя мы с ним понимали, что накормить прежде всего надо малыша.
Миша подрастал, но родного языка не слышал. Он, как и мы, стал говорить на жемайтийском наречии. Мою маму он называл мамой».
А вот что мне написал сорокалетний Михаил Томельгас:
«Что помню я? Мама (если бы Ступурене была жива, так бы называл ее и сейчас) уходила на заработки к богатым людям. Со мной оставалась Люда.
Больше всего ждали возвращения мамы из Швекшны. Оттуда она приносила баранки с маком. Изредка где-то раздобывала конфетку. Я и теперь помню вкус этих лакомств. Никакой разницы между собой и Людой не чувствовал и не знал, что являюсь чужим ребенком.
Осенью 1944 года в деревне появились красноармейцы. А потом пришло письмо. И тогда мне сказали, что у меня есть другая мама. Я вцепился Ступурене в юбку и горько расплакался: мне не нужна была другая мама.
Наконец наступил день приезда той, второй мамы. Сосед к этой встрече мне смастерил клумпе (обувь на деревянной подошве) и я побежал встречать новую маму, о которой мне много рассказывали литовская мама и Люда. По дороге одна подошва треснула, я расплакался и вернулся домой. Забрался за печку и уснул. Вытащила меня оттуда Люда. Передо мной посередине комнаты стояла незнакомая женщина, она плакала, протягивала руки, называла меня сыночком. Я прятался за юбкой литовской матери.
Если бы моя настоящая мать не вернулась с войны, я бы и не узнал, что являюсь Михаилом Томельгасом, я бы стал Миколасом Ступурасом».
А вот что мне еще рассказала Александра при очередной встрече: «С Виктором потерялась после отхода с комендатуры уже на другой день в Ретавасе. Как и где он погиб, не знаю. Я тогда добралась до Риги, где наши военные хотели посадить меня на поезд, уходящий в Россию. Я отказалась, и тогда начались мои фронтовые пути в санитарных частях. Участвовала в битве под Москвой. Весной сорок второго на санитарном поезде ехала в сторону фронта за ранеными. Немецкие самолеты поезд разбомбили, вагоны сожгли, нас уцелело трое. Я после ранения три месяца пролежала в госпитале. Война для меня закончилась в Австрии, тогда я поняла, что обязательно встречусь с сыном.
Люда Йонушене стала для меня самым дорогим человеком. Эта девчонка на руках носила моего малыша до войны, она присматривала за ним и в то время, когда над их семьей возникла угроза расправы. Эта святая женщина и теперь, не умея писать по-русски, при помощи сына переписывается с Михаилом. Если я заболеваю, Люда приезжает в Пагегяй и ухаживает за мной».
Об одном мне не сказала Александра — об этом я узнал из других источников. За мужество и героизм, проявленные 22 июня 1941 года, она была награждена медалью «За отвагу».
В Москве в Центральном музее погранвойск хранятся воспоминания участников первых пограничных боев. Среди них есть и это: «Весь день 22 июня 1941 года наша застава сдерживала яростные атаки немцев. В период этих боев показал себя стойким, волевым командиром начальник заставы лейтенант Томельгас. Несмотря на яростный огонь противника, он появлялся то на одном, то на другом фланге обороны заставы. Умело руководил боем, личным примером вдохновлял пограничников. Образцы мужества в этот день показала жена начальника заставы Томельгас Александра Ивановна. Когда застава оказалась в окру жении, она дважды прорывалась сквозь вражеское кольцо с донесениями в комендатуру. — Ефрейтор 10-й заставы Сухов».
Да, сына начальника советской пограничной заставы Мишу семья Ступурасов спасла, однако за свой подвиг она дорого заплатила. В годы оккупации белоповязочники убили старшего брата Люды Юргиса, а после войны «лесные братья» расправились с другим братом — Повиласом. Пули тех ныне героями Литвы ставших «братишек» нашли и соседа, который, зная, как бедствует русского мальчика спасающая семья Ступурасов, снабжал ее молоком и не брал денег.
Лейтенант Панасевич Тимофей Николаевич, 1909 года рождения, уроженец города Бийска Алтайского края, техниксвязило5-го погранотряда. Считался пропавшим без вести в июне 1941 года. В 1945 году воевал в 196-й стрелковой Гатчинской Краснознаменной дивизии.
Ехали с семьей из отпуска. На вокзале узнали, что немцы нарушили государственную границу. Что делать? Он должен немедленно возвращаться в свою часть. А как быть с женой, сыном?
По-литовски и по-русски объявили, что билеты на пассажирский поезд в сторону государственной границы будут продаваться только военным и командированным. На поезде вместе с семьей выехал в полдень.
Над вагонами кружили немецкие истребители. Поезд часто останавливался, маневрировал. Во время одной из таких остановок Панасевич увидел несколько замаскированных танков. Не выдержал: выскочил из вагона, побежал к танкистам узнать обстановку. Вернулся потрясенный: в четыре часа немцы сбросили бомбы на многие города — началась война.
Прибыли в Шяуляй. На вокзале — толпы людей. Вражеские самолеты с воем кружат над станцией, сбрасывают бомбы. Горят вагоны, кричат дети и женщины. С поезда разбежались все, и, очевидно, дальше он не пойдет.
К вечеру со стороны Куршеная пришел паровоз с одним товарным вагоном. Панасевич узнал, что машинист живет в Шяуляй и собирается вывозить свою семью. Заглянув в открытую дверь вагона, лейтенант увидел трех женщин с детьми. Они рассказали, что Кретингу заняли немцы, а сами они чудом вырвались из города. Пока говорили, подошел машинист с семьей. Панасевич посадил в вагон жену и сына, пожелал счастливо выбраться из горящей Литвы. Машинист сказал, что ехать в Каунас бессмысленно, единственное спасительное направление — Рига.
Фомин Степан Егорович, уроженец деревни Лопатенки Московской области. Старший лейтенант, начальник штаба 2-й комендатуры 105-го погранотряда. 22 июня 1941 года погиб вместечке Гаргждай.
— В ту ночь муж должен был дежурить в штабе, но комендант Редченко отправил его домой, велел отдохнуть. Степан был недоволен, сказал «так не положено делать». Ложиться не спешили, муж был молчалив, чем-то озабочен. Дочка, ей было шесть лет, поставила в воду букет ромашек, потом легла спать. Мы с мужем тоже легли, но никак не могли уснуть, ворочались. Кажется, и не удивились, когда под утро раздался сильный стук в дверь. Степан вскочил и выскользнул в сени. Я, не вытерпев, подбежала к двери, услышала: «Прибежали собаки. Начальник заставы отправил поисковые группы. Нашли убитых наших ребят». Степан вбежал в комнату, стал торопливо одеваться, выронил пистолет, я вздрогнула. Ни слова не сказав, ушел. Ко мне прибежали жена коменданта с трехлетней дочкой, у которой были прострелены руки, еще несколько жен командиров. А потом вошел Степан, он прихрамывал. Лицо было в копоти, волосы взлохмачены. Сказал коротко: «Если что, бегите ближе к заставе. Мне нужно в штаб, там документы…»
Между тем взрывы стали раздаваться совсем рядом. Во дворе застучал пулемет. Мы бросились в кухню, спрыгнули в подвал. Потом услышала голос Степана: «Дуся, пить…» Я выбралась из подвала, увидела в комнате мужа, он лежал на спине, на груди темнело пятно. Схватила со стены ковш, зачерпнула из ведра воды, но в это время за окном грохнули выстрелы. Посыпались стекла, пуля ударилась в ковш, отскочила от него в большой глиняный кувшин, висевший на стене. Разлетелись черепки.
Я бросилась на пол, подползла к мужу. Он пил долго, в груди клокотало. В это время отворилась дверь, в комнату ввалился высокий в серой одежде, с засученными рукавами. Оттолкнул меня я упала, ударилась головой о стену. Он рылся в карманах мужа, что-то бормотал. Очнувшись, я вскочила, схватила незнакомца за плечи и закричала: «Что ты делаешь? Вон отсюда!»
Перед глазами сверкнул нож. Меня спасла Валя. Она была в подвале и ничего не видела, но, не дождавшись меня, в этот момент дико закричала. Я бросилась в кухню, захлопнула двери, накинула крючок. В комнате послышался топот. Что делать? Там, за дверью остался Степан. Валя опять закричала, тогда я прыгнула в подвал. Закрывая крышку, уронила рядом стоявший незавязанный мешок картофеля.
Грохнула вырванная дверь, затопали над головой чьи-то ноги. Видно, фашисты искали меня. Какое счастье, что рассыпавшаяся картошка накрыла крышку подвала.
Евдокия Алексеевна встала, вздохнула и, помолчав, сказала:
— Нет, не могу больше. Встретитесь с дочерью Валентиной, она и расскажет вам, как погиб муж. Что знаю о судьбах других командиров? Слышала, что комендант Редченко был схвачен немцами раненый, его увезли в Клайпеду, долго истязали, но он держался геройски и был расстрелян. Но это лишь слухи. Еще кто-то видел, как старший лейтенант Чуватов пытался перепрыгнуть через забор у штаба комендатуры, но его скосила очередь из автомата. А что касается моей боли, то тридцать лет ее не смягчили. Я, кажется, все еще живу в сорок первом, по ночам кричу, вижу горящего Степана…
— А в живых с дочерью остались потому, что добрые литовцы нам помогали. Когда немцы нас бросили в лагерь, они, рискуя жизнью, приносили нам хлеб, бросали через проволоку.
Дочь Валентина:
— Нас так и не обнаружили тогда в подвале. Даже мы, дети, молчали. Потом шум наверху стих. Вскоре мы почувствовали запах дыма, услышали треск огня над головой. Мама заявила: «Никуда не пойдем, в плен не сдадимся. Умрем здесь». Подвал наполнялся дымом, труднее становилось дышать. Я прижалась к маме, а она плакала, слезы мне на волосы капали. Я не выдержала, начала ее трясти, кричать: «Мама! Не хочу умирать, не хочу гореть!»
Женщины зашевелились, застонали, выбили стекло маленького оконца, стали поднимать и выталкивать детей, потом полезли сами. Здание уже занялось огнем, во все стороны летели искры. Выбравшись, мама закричала: «Степан!» и хотела броситься в дом. Женщины схватили ее, повели к колодцу, обрызгали водой.
Я тогда не знала, что в горящем доме остался тяжело раненый отец, но дикий крик мамы и пожар глубоко врезались в память. Кажется, на том и оборвалось детство… Хорошо помню, что у кроватки остался упавший букет ромашек…
Женщины хотели бежать на кладбище, но я дико закричала, боялась могил. Побежали в сторону реки Минии, спрятались в яме, где когда-то кто-то хранил картофель. Там просидели ночь, а утром нас обнаружили фашисты. Посадили в машину, повезли. В кузове сидели несколько раненых пограничников, среди них мама узнала Зайцева. Он был изувечен, руки висели плетьми. Оказалось, Зайцев, узнав, что тяжело раненый начальник штаба находится у себя дома и увидев, как дом начал гореть, бросился в огонь и вынес отца еще живым. Но тут подоспели фашисты, выкрутили Зайцеву руки, избили, а отца, раскачав, бросили в огонь…
А потом она заговорила о семье Бержанскисов, которая тогда жила в деревне Курмайчи (правильно — Курмайчяй) недалеко от Кретинги и которая до отправки матери с дочерью в Германию приютила их у себя. Это были очень добрые люди, и вообще эту деревню Валентина вспоминала тепло, там она даже пошла учиться в литовскую начальную школу.
Учительница была молоденькая, она меня, не знавшую литовского языка, окружила заботой, не позволяла мальчишкам обижать русскую девочку. И знаете, что мне еще запомнилось? Она научила меня рисовать гусей.
— А вы смогли бы сейчас нарисовать гуся? — такой вопрос я задал помощнику прокурора Москвы.
— Конечно.
И тогда я подал ей свою тетрадь и ручку — красавец гусь, словно автограф этой женщины, тут же украсил страничку.
Чуватов Михаил Константинович, 1909 года рождения, уроженец деревни Басмаково Оренбургской области. Член ВКП (6). Старший лейтенант, старший помощник начальника отделения 2-й комендатуры 105-го погранотряда. Пропал без вести в первые дни войны.
«Когда Михаил приезжал в родную деревню это было праздником не только для родственников, но и для односельчан. Мне тогда было лет восемь, и я гордился им. Он гулял со мной, учил стрелять из пистолета, я стерег его одежду и оружие, когда он играл в футбол. Михаила очень любили в селе. Может быть, за то, что умел он поговорить с каждым, по вечерам в клубе читал лекции, готовил спектакли, сам выступал. Он очень любил людей.
В 1939 году Михаил окончил Харьковское пограничное училище, а через год прибыл в Гаргждай. Привез с собой семью: жену Веру, пятилетнюю дочь Тамару, трехлетнего сына Геннадия.
В середине июня 1941 года Веру положили в Кретингскую больницу: она была слабого здоровья, а ожидала третьего ребенка. За ее детьми присматривала какая-то девушка литовка».
Её рассказ:
«Жили мы тяжело, а тут заболел отец. Надо было оперировать почки. Операция не удалась, отец умер, семья и вовсе стала бедствовать. С восстановлением Советской власти на краю города обосновались советские пограничники. Мама неплохо говорила по-русски, и к нам стали заходить военные. Бывало, посидят, мама угостит их чаем. Как-то мама сказала, что заболела жена знакомого офицера Чуватова и мне придется помочь ему по дому, присмотреть за его детьми. К Чуватовым ходила три раза в неделю, а когда Веру увезли в больницу в Кретингу, стала ходить ежедневно. В ту субботу осталась ночевать. На рассвете 22 июня услышала страшный грохот, вскочила, разбудила детей, помогла им одеться. Сердце подсказывало — случилась большая беда.
Вскоре прибежал Михаил. Весь в копоти, без фуражки. Велел никуда не уходить, ждать здесь. Попытался успокоить, опять убежал. Потом пришел боец, велел мне идти домой, а сам детей повел в конюшни, где укрылись от бомбежки несколько женщин с детьми. Оттуда же группа пограничников вела огонь по фашистам.
Весь день в Гаргждае слышались выстрелы, взрывы. Вечером над городком повисло кровавое зарево пожаров. Прошел слух: женщин и детей советских военных немцы согнали в парк.
Я пошла туда и нашла Тамару с Геннадием. Как обрадовались они! Покормила их, мальчику отдала поношенный пиджачок брата. Навещала детей до тех пор, пока их куда-то не увезли. Неспокойно нам стало с мамой. Куда немцы могли увезти детей? Пытались их найти, но безрезультатно.
В 1946 году неожиданно к нам приехала Вера. Спросила с порога: «Где мои дети?» А что мы могли ей ответить?»
Дочь Чуватовых Тамара:
«Когда началась война, я была совсем маленькая. Утром нас с братом разбудила Ядвига и пыталась что-то объяснить. Потом прибежал боец и увел нас в конюшни. Там уже были женщины с детьми. Потом пришел папа. Он усадил нас на солому, босые ноги прикрыл шинелью, успокоил: „Скоро все кончится, и пойдем домой.“ Поцеловав обоих, исчез. Больше мы его не видели.
Когда загорелись конюшни, женщины с детьми выскочили и побежали в сторону кладбища. Одна из них подхватила на руки Гену, я побежала за ней, потом вырвалась из потока бегущих и бросилась к полю колосящейся ржи. Меня остановил окровавленный боец и, показав на бегущих людей, строго сказал: «Догони их, не отставай!»
Женщины наткнулись на большую яму и поспешно забрались в нее. Тяжело дыша, прижимали к себе детей.
Утром нас обнаружили фашисты. Выстроили, сосчитали, повели в парк. Здесь уже набралась целая толпа женщин и детей. В парке я встретила братишку. Так начались наши мытарства.
Нас долго держали впроголодь в старом бараке с дырявой крышей. К счастью, часто прибегала Ядвига, приносила что-нибудь из одежды и еды. Когда стало холодать, немцы женщин куда-то увезли. Меня с Геной две незнакомые женщины увезли в Палангу и сдали в детский приют.
В приюте жили недолго. Меня взял местный богач, у него были дом в городе и большое имение. Два года промучилась я у него: меня посылали на самые тяжелые работы, часто били. Геннадий оказался у крестьян-середняков, там его не обижали. Я очень боялась, чтобы мы с братиком не потерялись, и по ночам бегала за несколько километров навестить его. Гена припрятывал для меня кусок хлеба, картошку. Теперь удивляюсь, как он, совсем ребенок, мог услышать за окном мои шаги, крадучись выйти и передать припрятанное.
Не выдержав издевательств, я сбежала от богача и вернулась, в приют, откуда вскоре меня взяли другие хозяева, у них я пасла гусей и коров. И только позднее, оказавшись в семье рыбака, мне посчастливилось встретить тепло.
Наконец, в Палангу вошли части Красной Армии. Я рассказала офицеру о себе, братишке, родителях. Тот посоветовал мне вернуться в приют и ждать. Я нашла Геннадия, и в приют мы вернулись вдвоем.
В первый день войны маму удалось эвакуировать вместе с Кретингским госпиталем. Выздоровев, она добралась до родственников в Киргизии. В начале 1942 года родила мальчика.
Мама слышала, что в Гаргждае пограничники сражались до последнего. Почти потеряв надежду, что муж и дети живы, она в память о старшем сыне назвала новорожденного Геннадием. В поисках детей и мужа она писала всюду, но узнать ничего не удалось.
Летом 1946 года мама собралась в дальнюю дорогу. В Литве она разыскала Ядвигу. Та уже была замужем, воспитывала своих детей. У нее проводил каникулы брат студент, хорошо знавший папу. Он рассказал маме, что на другой день после боя рядом с обгоревшим телом советского пограничника видел раздавленные карманные часы, которые принадлежали папе.
О том, где можем быть мы, Ядвига ничего не знала. Тогда мама поехала в Кретингу, затем в Палангский детский приют. Среди тридцати сирот она и нашла нас. Геннадий говорил только по-литовски, я переводила. Дома мы познакомились с младшим Геннадием. Так и вы росли братья тезками; чтобы отличать, их стали звать Большим и Малым».
Тарасов Иван Андреевич, 1915 года рождения, уроженец станицы Мингрельская Краснодарского края. Член ВКП (б). Лейтенант, командир взвода связи.
На путях стоял состав из товарных вагонов без паровоза. Его охраняли солдаты из строительного батальона. Отдельно, словно кем-то брошенные, застыли два вагона, из открытых дверей которых выглядывали женщины и дети. Увидев зеленые фуражки подошедших, женщины стали подзывать пограничников. Оказалось, в вагонах находились семьи командиров, в основном пограничников, выбравшиеся из Кретинги. Среди них Тарасов увидел и свою Лену с месячной дочкой на руках.
Как помочь женщинам? Где взять паровоз? И имеет ли он права в такой напряженной обстановке решать другие вопросы, когда надо выполнять приказ начальника отряда? Тарасов мучительно искал выход из создавшегося положения и был до предела обрадован сообщению, что из Плунге в сторону Кретинги движется воинский состав.
В ожидании поезда лейтенант пытался успокоить женщин, говоря, что скоро их вывезут в тыл. Раздобыл ведро, принес им воды. Прижав к груди дочь, полными тоски и ужаса глазами на него молча глядела его Лена.
Подошел коротенький, составленный из четырех вагонов, поезд. Собрав все вагоны в один состав, он отбыл в Плунге.
Очень многих, кого не успели эвакуировать и кто не погиб в первые дни, в конце концов ждало одно жутковатое место: Димитравский концлагерь. Созданный на месте усадьбы жившего тут когда-то русского помещика ещё при старом литовском правительстве, он был тут же приспособлен в дело пришедшими нацистами и их местными прихлебателями. В советские времена здесь был музей, с приходом нового правительства он оказался ликвидирован в смысле экспонатов, и остался только в виде забршенных и постепенно разрушающихся зданий. Современным литовским элитам такое напоминание об их прошлом совершенно не нужно, тогда как некогда открывался с большой помпой и в присутствии всё тех же литовских элит.
Дальше подробнее.
Недалеко от лагеря у горы Алки в траншеях было найдено 510 трупов, из них 31 грудной ребенок, 94 подростка, 385 женщин, 229 человек закопано заживо
Из другого документа:
Как установлено комиссией, всего расстреляно 510 чел. женщин и детей, из них заживо погребенных 289 чел., в том числе грудных детей 31 чел.
Ссылки на блоги с фото: раз, два. Особенно обращаю внимание на тот, который написан литовцем. Много там… Всякого. Что читается между строк. Полезно иногда на такое посмотреть.
…В пятницу, 20 июня 1941 года, уплатив членские партийные взносы, Нина зашла к помощнику начальника пограничного отряда по политчасти батальонному комиссару Ивану Леснякову. Он поручил ей собрать жен пограничников и объяснить им, что войны с Германией, хотя бы в ближайшее время, не будет, поэтому не следует верить слухам, паниковать и собирать вещи для отъезда с границы.
Нина выполнила поручение комиссара, однако почувствовала, что женщины насторожены и не очень ей верят. Разошлись в подавленном настроении. Не было вестей от мужа, командированного на 7-ю заставу в связи с отсутствием там недавно раненного младшего политрука.
Она проснулась в тот же час, что и все жители пограничных районов. От взрывов сыпались из окон стекла, в комнату просачивался густой едкий дым. За речкой, над зданием железнодорожного вок зала плясали огненные языки.
Завернув десятимесячную дочь в одеяло, Нина заметалась по комнате. В голове билась мысль: что это — война, провокация? С дочуркой на руках она побежала в другую половину дома, где жила семья политрука Райкова. Обе женщины с детьми устроились в ванной комнате и стали ждать хоть каких-то известий от убежавшего в штаб Райкова.
Вбежала девушка, жившая с Райковыми, с порога крикнула: «Там стоит машина, в нее усаживают женщин. Надо немедленно уезжать в Россию…» Но не успела полуторка с женщинами двинуться с места, как на улице появились немецкие автоматчики. Они перегородили дорогу и, остановив машину, прикладами стали выгонять сидевших в кузове женщин. Пока их еще не задержали…
Женщины забились в подвал ближайшего дома и, все еще не теряя надежды, что будут спасены, устроились на куче проросшего картофеля. Они верили, что в ближайшие часы немцы будут вышвырнуты из города. Самая бойкая пробралась к окошечку: «Странно, за речкой какой-то лесок появился. Раньше его не было!»
Стали подползать к окошечку и другие женщины. А «лесок» вдруг зашевелился, задвигался, стал приближаться. То была колонна вражеских машин и мотоциклов. Солдаты — в зеленых маскхалатах, борта машин и коляски мотоциклов утыканы свежесрубленными ветками. Этот поток разрезал Кретингу на две части и двинулся на восток.
Женщины закрыли массивную дверь подвала на засов и стали советоваться, что им делать. В дверь вскоре стали стучать, послышались крики. Немцы!
У кого-то из них оказался пистолет, решили — уж лучше застрелиться. Но в подвале насчитали двадцать человек, а пуль было всего девять.
Пистолет спрятали в картошке, дверь открыли. На ввалившихся в подвал вражеских солдат с особой тревогой смотрели коммунистки Нина Минеева и ее подруга Анна Шпаковская — у одной на руках дочь, у другой сын, обе были беременны.
Женщин вывели, построили, обыскали и велели расходиться по домам.
Дрожащей рукой открыла Нина дверь своей комнаты. В ней уже успели похозяйничать незваные «гости» — вещи были раз. бросаны. На полу валялась раздавленная пластинка с песней «Шел со службы пограничник», ее любил слушать муж. У печки лежал оторванный от его шинели рукав с изрезанной комиссарской красной звездой.
Сдерживая слезы, подхватив на руки дочурку, Нина побежала к Анне. Вскоре у Шпаковской собрались и другие женщины. Расплакались дети. Матери стали искать, чем их накормить, но под рукой ни продуктов, ни посуды, все разграблено. Оставалась лишь картошка в подвале, ее и решили сварить. Но в чем? В кладовке нашли новый ночной горшок. Растопили плиту, поставили на нее горшок с картошкой. В это время зашел немецкий офицер. Увидев на плите горшок с картошкой, фашист расхохотался и стал фотографировать столпившихся у плиты «диких» женщин.
Ночь прошла без сна. Женщины прислушивались к каждому звуку, им все казалось, что где-то разгорается бой, что скоро они увидят своих мужей. В таком тягостном ожидании прошли три дня. А потом появились немцы и приказали вместе с детьми явиться в гестапо. Там их тщательно обыскали, записали анкетные данные, потом повели в бывшие красноармейские казармы, «подготовленные» для заселения: перекрытия зданий были разрушены, над головами виднелось небо, над кучами битого кирпича возвышались двухъярусные нары. Стены были обнесены колючей проволокой.
Шел четвертый день войны, а в этом лагере под открытым небом уже содержалось около четырехсот человек.
В начале июля провели перепись: фамилия, возраст, национальность, партийность, звание мужа. Предупредили: за сокрытие дан ных — расстрел. Двадцать отважных женщин не побоялись назваться женами политруков.
Напротив лагеря, рядом со зданием, в котором совсем недавно располагался штаб погранотряда, среди зелени кустов темнело крохотное озеро. К его берегу фашисты стали приводить евреев. Они вручали им палки, потом заставляли бежать по кругу и избивать впереди бегущего. Если гитлеровцы замечали, что кто-то бьет слабо, провинившегося вытаскивали из строя, жестоко избивали, заставляли ходить на коленях и четвереньках, нырять в воду, затянутую липкой тиной, а затем кувыркаться на песке.
Однако эта «игра» палачам вскоре надоела. Однажды вечером несчастных вновь выстроили в круг, внутрь которого встали три гестаповца с ножами. После команды узники побежали, а гестаповцы стали им втыкать ножи в бока. Потом подогнали телегу, побросали в нее стонущих людей и повезли в лес. Дорога обагрилась пятнами крови.
Все это видела не только Нина Минеева. Русских женщин специально пригоняли на такие «зрелища». Немцы твердили: «Вот управимся с жидами, тогда за вас возьмемся».
С наступлением осени врагами стали дождь и холод. Женщины начали собирать опавшие листья, рвать увядшую траву — все это должно было заменить детям постели. Зарывшись в шуршащие кучи, дети немного согревались, однако многие стали болеть, наиболее слабые умерли.
Узниц не держали в таких условиях «бесплатно», они обязаны были отработать баланду и место на нарах. Их гоняли чистить станцию, вагоны, бараки, в которых жили немецкие солдаты, они убирали улицы и, что особенно нравилось фашистам, уличные туалеты. Однако именно во время работы женщины ухитрялись раздобыть для детей какую-то пищу, работая же в вагонах, снимали с окон занавески и использовали их как пеленки.
В конце ноября Нина Минеева родила вторую дочь. Назвала Элеонорой. В лагерь пришла литовская супружеская пара, дабы выпросить у нее девочку. Мужчина сказал: «Нам нравятся русские люди. Они смелые, умные, веселые. Жаль только, что безбожники. Но м по-другому воспитаем ребенка». Нина попросила прекратить бес смысленный разговор.
В Димитравский концлагерь ее с девочками отправили весно 1942 года. Здесь уже находилось много женщин. На особом счет были жены политруков. Для них подбиралась самая унизительна работа, давалась самая отвратительная пища.
Среди жен политруков особенно выделялась красивая, горда и энергичная Леля по прозвищу «Комиссарова». Никто не запомнил ее настоящую фамилию, знали лишь, что ее муж-пограничних и пятилетняя дочь погибли в первый день войны. Была она для всех просто Лелей. Комиссаровой же ее прозвали потому, что ходила она в серой каракулевой жакетке и такой же шапке-кубанке, напоминая женщину-комиссара времен гражданской войны.
Леля в концлагере держалась независимо, дерзила полицаям, открыто издевалась над немецкими офицерами, и все понимали, что она сознательно шла к гибели.
Ее на несколько суток бросили в карцер, потом избитую привели в барак, велели раздать женщинам свои вещи. Уходя, она сказала «Прощайте, подруги, помните обо мне». Лелю и нескольких мужчин увезли ночью. А вскоре в ее жакетке и кубанке стала щеголять жена старшего надзирателя…
За колючей проволокой, опоясывавшей лагерь, стала созревать малина. Густые ее заросли манили краснеющими ягодами, но тщетно к ним протягивали ручонки дети. Нина Минеева и Анна Шпаковская как-то решили набрать хоть по горсти. Однако не успели они при близиться к проволоке, как с вышки раздались выстрелы и над головами просвистели пули. Подбежал полицай и повел задержанных в комендатуру, где их встретили пьяные охранники. Наказание было определено немедленно: десять суток карцера.
Карцер — маленькая комнатушка с крошечным окошком у самого потолка. Никакой мебели, на бетонном полу нечистоты. Стены карцера исписаны фамилиями и адресами на разных языках, встречаются и прощальные слова — отсюда люди уходили умирать.
Женщины осмотрелись и первым делом принялись наводить порядок: оторвав от своей одежды лоскуты, стали собирать в них нечистоты, потом их выбросили в окошко. В полночь им разрешили выйти и покормить грудных детей. А, вернувшись, они вдруг… запели:
«Хороша эта ноченька темная,
Хороша эта ночка в плену,
Выручай меня силушка мощная,
Я в неволе страдать не хочу.
Поднажму я решетку тюремную,
Поднажму молодецким плечом.
Не услышит и стража тюремная,
Не догнать им теперь молодца.
Полечу я в ту даль, в ту сторонушку,
Где там дорого все для меня,
Я прижму свою милую девушку
И усну на груди у нее».
Срывались голоса, застилали глаза слезы, но они упрямо тянули и тянули русские припевки, стараясь, чтобы получалось как можно громче.
За стеной находился мужской карцер. Услышав пение, мужчины стали что-то выстукивать, однако женщины этой азбуки не знали и не могли ответить тем же. Тогда кто-то из мужчин выкрикнул: «Спасибо, дорогие, за песни! Молодцы!»
Через пять суток ночью женщин вернули в барак. Полицай пояснил, что начальство не желает держать в карцере таких певучих. Утром их погнали на работу, напомнив, что в карцере они пробыли на пять суток меньше назначенного срока, а потому за ними остается должок. Подобные «должки» нередко заканчивались расстрелом.
Наступившая осень принесла спасение от голодной смерти. Узниц стали отправлять на уборку урожая, там была возможность украдкой есть зерно, горсточку-другую припрятать для детей. Позднее стали убирать морковь, турнепс, сахарную свеклу, картофель — они ухитрялись проносить овощи в лагерь.
Но пришла другая беда. Работали женщины далеко от лагеря, на полях проводили весь день, маленькие же дети, оставленные под присмотром дряхлой старухи, стали болеть. Женщины обратились к лагерному начальству с просьбой дать им работу поближе, однако просьба осталась без внимания. Тогда в знак протеста они выстроились у ворот с детьми на руках и отказались идти на работу. К непокорным вышел немецкий офицер и приказал унести в бараки детей. Женщины подчинились, однако до полудня к ним, вновь выстроившимся у ворот, никто не подходил. Наконец появились полицаи и выдернули из толпы зачинщиц бунта — одной из них оказалась Нина Минеева. Женщин стали избивать плетками и резиновыми дубинками, затем втолкнули в карцер. Когда глаза привыкли к полумраку, узницы увидели приспособления для пыток: иглы, шила, клещи, огромное колесо, под которым лежала доска с металлическими зубцами, свисающие с потолка цепи с кольцами на концах, специальную стенку с густо набитыми гвоздями без шляпок; на всем виднелись следы крови.
Между тем палачи приступили к своему привычному делу. Набросившись на женщин, стали бить, душить, колоть иглами, приговаривая: «Вот вам, комиссарши, за бунт!» Избитых швырнули в такое же мрачное помещение рядом и привели для экзекуции очередную партию непокорных.
Вскоре в маленьком помещении негде было яблоку упасть. Под ногами хлюпала грязь, и женщины стояли, тесно прижавшись друг к другу.
Весной 1943 года лагерь облетела весть, что жены политруков подлежат уничтожению. Их перестали отправлять на работу, женщины с тревогой прислушивались к каждому звуку. О решении фашистов каким-то образом узнали жители окрестных хуторов. К проволочному ограждению стали подходить крестьянки, познакомившиеся с русскими на полях, они плакали, протягивали руки, старались запомнить адреса родственников обреченных. На четвертые сутки в бараки проникла весть, что приговор отменен. Еще через два дня женщин развезли по имениям — рабство должно было продолжаться там. Нина Минеева оказалась в Пришманчяе, она знала, что здесь накануне войны располагалась советская пограничная застава.
Ее и еще нескольких женщин с детьми поместили в хлев, где недавно содержались свиньи. В скользком корыте лежала грязная вареная картошка, и дети с жадностью набросились на нее. Увидев это, крестьянки- литовки прослезились, принесли хлеба, молока, сала, соломы для постели. На следующий день их мужья сколотили двухъярусные нары.
Узницы пилили и кололи дрова, возили и разбрасывали на полях навоз, очищали коров от навозных шишек, которыми они обросли за зиму, кормили скот, собирали на пашне камни. В мае их перевели в дом, находившийся у леска. Добротное кирпичное строение было иссечено пулями и осколками. Люди рассказали, что в первый день войны с чердака этого дома вел пулеметный огонь русский пограничник. Раненый, он не сдался фашистам, а последнюю пулю пустил в себя. Могила храброго бойца находилась недалеко от дома.
Женщины насыпали на могиле бугорок, обложили дерном, посадили цветы. От этого святого места словно протянулась ниточка к недалекому прошлому.
А потом для Нины Минеевой была Германия, ее Швибусский концлагерь. Несмотря на все ужасы и страдания, жена политрука выстояла, домой в родную Сибирь вернулась вместе со своими девочками.
Уже в послевоенные годы, работая учительницей истории, она решила восстановиться в партии. Пошла в райком. И натолкнулась на лобовой вопрос секретаря, который был значительно моложе ее:
— Вы были в оккупации?
— Да.
— Что там делали?
— То, что и все, кто находился в концлагерях.
— Как же так? Вы же коммунистка…
— А что я должна была делать?
— Сражаться в партизанском отряде.
Ее рука потянулась к чернильному прибору. Но сытое, лоснящееся лицо секретаря вдруг завертелось перед ее глазами, и женщина упала без чувств.
Димитравский концлагерь не был единственным на территории Литвы. Вот ещё нашёл сайт со списком концлагерей, ссылка тут (информацию не проверял, так что верить ей можно как любой из интернета — но, думаю, вряд ли уж кто-то такие вещи специально выдумывал).