Как будто чего-то не хватает

Редактирую главу и как будто упускаю что-то. Уже разделил длинные предложения на короткие, чтобы добавить динамики, в диалогах слова автора должны добавлять больше эмоций, да и между репликами тоже есть описание, чтобы чуть разбавить атмосферу, но все равно какой-то детали не хватает. Может, вы что-нибудь подскажите, а то я так с ума сойду.

В комнате пахнет дымом. Отец курит, хотя никогда не курил в доме. Значит, всё серьёзно.

Эмет стоит посередине гостиной, прямой, как струна. Лицо ещё горит от пощёчины, которой его наградили, едва он переступил порог. Мать сидит в кресле, сжавшись в комок, не поднимая глаз. Она всегда так делает, когда отец в ярости. Молчит, боится, сжимается, чтобы не попасть под раздачу. Эмет давно перестал ждать от неё защиты.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — раздался низкий, рокочущий, как приближение грозы, голос отца. Он расхаживал по комнате, сжимая в руке газету. — Ты, сопляк, подставил под удар всю семью!

Эмет молчит. Смотрит прямо перед собой, на стену, где висит их семейное фото. Кажется, тут ему лет десять. Он в футбольной форме. В его руках первый трофей. Тогда всё было хорошо. Тогда отец гордился им.

— Я смотрел новости, — продолжает отец, и в голосе его звенит такая ненависть, какой Эмет не слышал никогда, — смотрел и не верил своим глазам. Ты, мой сын, мой наследник, которого я растил, которому давал всё! Ты помогал им! Ты прятал в моем доме этих... этих... — он не находит слов, только размахивает руками, и в этом жесте отвращение и брезгливость.

— Людей, — спокойно поправляет Эмет, — я прятал людей.

Отец останавливается. Смотрит на него так, будто видит впервые.

— Людей? — переспрашивает он тихо, и эта тишина страшнее крика. — Ты называешь людьми террористов, которые хотят разрушить нашу страну? Которые вышли на улицы, чтобы сеять хаос.

— Они вышли, чтобы их услышали, — голос Эмета не дрожит, хотя внутри всё трясётся. Он не даст этому человеку увидеть свой страх, — чтобы им вернули права. Чтобы их дети не работали на фабриках с двенадцати лет. Чтобы они могли дышать.

— Дышать! — Отец смеётся, но смех этот страшный, полный ярости. — Ты, щенок, будешь мне рассказывать о праве дышать? Ты, который живёт в моём доме, ест мой хлеб, носит одежду, купленную на мои деньги? Ты, у которого есть всё, о чём эти... эти ничтожества могут только мечтать.

— У них нет ничего, — говорит Эмет, — поэтому я им и помогаю.

Отец подходит ближе. Очень близко. Эмет чувствует запах табака и одеколона, чувствует, как дрожат руки отца, сжатые в кулаки.

— Ты опозорил нашу семью, — цедит он сквозь зубы, — тренер звонил. Тебя исключают из клуба. Таких, как ты, им не нужно. Мои партнеры уже звонят и спрашивают, что за мразь у меня выросла. Моя репутация, которую я строил двадцать лет, летит коту под хвост из-за тебя!

— Какая разница? — Эмет вдруг чувствует, как внутри закипает что-то, что он сдерживал годами. — Какая разница, что обо мне думают в клубе? Какая разница, что скажут твои партнёры? Вы все сидите в своих теплых домах, пьёте дорогое вино и рассуждаете о порядке. А там, — он машет рукой в сторону окна, за которым темнеет вечерний Париж, — там люди умирают. Их убивают за то, что они хотят есть. За то, что они хотят, чтобы их дети жили, а не выживали.

— Замолчи! — отец, не сдерживаясь, бьёт его по лицу.

Голова Эмета дёргается в сторону, во рту появляется вкус крови. Он проводит языком по рассеченной губе. Из носа тоже течёт горячая, солёная кровь.

— Не смей! — голос отца срывается на фальцет. — Не смей читать мне мораль, щенок! Я растил тебя, я дал тебе всё! А ты? Ты променял свою карьеру, своё будущее на кучку отбросов!

Эмет медленно поворачивает голову, смотрит на отца…и улыбается. Кровь затекает в рот, стекает по подбородку, капает на белоснежную рубашку. Ему больно, но эта боль странным образом освобождает. Он не чувствует себя побежденным. Он чувствует себя правым. Впервые в жизни абсолютно, бесповоротно правым.

— Смеешься? — Отец смотрит на его улыбку, и в глазах его вспыхивает что-то дикое. — Надо мной?

Удар приходится в скулу. Эмет пошатывается, но удерживается на ногах. Улыбка не исчезает с его лица. Наоборот, она становится шире, обнажая рубиновые зубы.

— Прекрати! — мать наконец подает голос. Она вскакивает с кресла, но тут же замирает, встретив взгляд отца.

— Сидеть! — рявкает он, и та послушно опускается обратно. Эмет смотрит на неё и не чувствует ничего, кроме тошнотворной жалости. Она всегда будет такой. Всегда будет молчать, когда нужно защищать.

— Ты меня слышишь? — отец хватает его за окровавленный воротник и трясёт. — Ты понял, что ты наделал?

— Понял, — говорит Эмет спокойно, — я сделал то, что должен был и не жалею.

Следующий удар приходится в живот. Эмет сгибается, хватая ртом воздух.

— Не жалеешь? — отец бьёт снова, куда придётся. — Не жалеешь?

Кровь заливает лицо, но Эмет поднимает голову. Он уже ничего не видит, но всё равно улыбается. Он не знает, почему. Может быть, потому что понимает: сейчас его бьют не за то, что он помогал восставшим. Его бьют за то, что он посмел быть другим. Посмел думать сам. Посмел не стать таким, как они.

— Убирайся, — слышит он голос отца, вдруг ставший тихим, усталым, — убирайся из моего дома. Чтоб я тебя не видел!

Эмет выпрямляется, с трудом разгибая спину. Лицо горит, губы распухли, из носа всё ещё течёт тонкая струйка крови. Он смотрит на отца — большого, властного мужчину, который сейчас выглядит маленьким и жалким в своей ярости. Переводит взгляд на мать, она плачет, закрыв лицо руками.

— Уже ухожу, — говорит он тихо.

Он идёт к двери, каждый шаг отдаётся болью во всём теле. На пороге оборачивается. Хочет сказать что-то ещё. Сказать, что они ошибаются. Что он будет прав, чего бы это ни стоило. Что однажды они увидят и поймут. Но не говорит, потому что знает, что они не поймут. Никогда.

P.S. отрывок из новой работы "Потерянные". Прочитать можно здесь