Я не сплю! Если вдруг...

        Ему приснился дом. Светло и тепло, он даже запах вспомнил. Они еще до родов сделали ремонт и почему-то все пропахло дегтем. Жене запах нравился, а у него постоянно щипало нос и хотелось чихать. Было светло, солнце из окна яркими лучами накрыло простую серую скатерть на столе. Из всей еды — две чашки с детской кашей и для него разогретый паек в стальной военной миске. Он только-только вернулся из пустыни и был жутко голоден. Слева за столом сидела помощница, девочка двенадцати лет, с Сили на руках. Мелкая капризничала и вертелась, не давала себя кормить. Жена сидела напротив с Лекой. Держала ее как игрушку на согнутой левой руке и кормила с ложечки жидкой кашкой. Малышкам едва стукнуло по полтора года.

        Алан прекрасно помнил тот взгляд жены. Понимающий, холодный и совершенно чужой. Для сивальнок обычное дело. Нет в их культуре места для мужчины в доме, все сильванки матери одиночки. У них это обустроено на гормональном уровне. Жена предупреждала что так будет, а он все равно обещал терпеть и, признаться, едва выдержал это испытание. Даже не испытание, а просто пытку. Вот любящая жена ему сообщила, что ждет детей, прошло три месяца и ее как подменили. Сильванки вынашивают детей всего полгода, мизерное время, даже сообразить ничего не успели. Не было ссор, криков или еще чего. Просто вдруг ей стало совершенно безразлично, что он рядом. Спокойный непробиваемый взгляд, такая же реакция. Все ее внимание было сначала на круглый живет, а потом на два крошечных комочка в колыбельке.

        И это было не просто страшно, а жутко. Алан даже не ожидал, что будет настолько тяжело. Он малышек то мельком увидел первый раз месяца через два. И это в одном доме! Но хватало благоразумия быть подальше и не мешаться, и дело даже не в том, что, по факту, жена легко бы отвернула ему голову в рукопашной, а просто не хотелось рушить ту крошечную связь, что осталась между ними. Он пытался помочь, вежливо просил, старался. Ему разрешали, но стоило чуть отвлечься, и жена все делала сама или поручала одной из помощниц. Да, сильванки своих не бросают. Малышек после родов сразу переписали и приставили юных помощниц, одной все-таки тяжело. Не поленились прислать из своего общества и меняли девиц раз в три месяца.

        Даже сейчас во сне, сжималось от тоски сердце. К детям прикасаться было нельзя, даже когда они плакали в голос. Просто нельзя и все. Жена бросала такие взгляды, что становилось страшно.

       То утро выдалось каким-то шумным. Он пришел под крик детей, кое-как разогрел себе поесть, сел за общий стол, и все под шум и недовольные вопли Сили. Хоть и был голоден, но кусок в горло не лез. А тут вдруг случилось странное. Сили громко заверещала, сиделка расслабила руки и малышка сползла с ее ног на лавку, встала на четвереньки и уверенно полезла к Алану. Подобралась поближе, схватила ручонкой за штанину и уставилась на него сверкающими глазищами. Взгляд жены говорил о многом, саперу было безопаснее ошибиться, а Алан даже боялся пошевелиться. У него и в мыслях не было прикоснуться к девочке или взять нее на руки, а та сама, пыхтя и по-детски неуклюже дергая ножками забралась ему на ноги, кое-как села, требовательно пропищала что-то на своем и открыла ротик — все, кормите ее. Он чуть замешкался, Сили обиженно крикнула, нахмурилась, вот-вот заплачет. Сиделка пододвинула тарелку, и он осторожно взял ложку каши. Сили с удивительным спокойствием съела первую ложечку и как-то довольно пискнула, словно ничего вкуснее в жизни не ела.

      Алан понял, почему ему приснился то утро. В этот день к нему вернулась его жена. Этот холодный взгляд начал отступать, пусть и не сразу, но они снова стали собой. И даже лучше. Ведь у них были их девочки.