Грустный эпизод
Автор: Татьяна НиколаеваК трогательным и драматическим эпизодам у меня всегда что-нибудь есть.
Задачка от незнакомого мне, но такого интересного автора прилетела, а у меня в черновиках романа "Тункинская баллада" есть очень грустные главы. В общем, вот.
Необыкновенная темнота обступила его со всех сторон, как будто кто-то выключил дневной свет, захлопнув каменный мешок; зажав фонарь в зубах, Санников принялся осторожно спускаться на ощупь, обшаривая руками каждый камень. Пару раз под тяжестью его веса шурф снова обвалился, и на второй раз он все-таки сорвался, – чудом успел прижать подбородок к груди, чтобы не удариться головой, и прикусил губу до крови.
За этим последовал страшный шум, эхом отдавшийся под каменными сводами: загрохотало со всех сторон, зашуршал ручей из мелких камней и песка, побежал по кулуару, проторенному большим валуном. Санников прижался спиной к скале, закрыв голову руками; камни пролетали мимо, отпрыгивая от стен, и долго еще гудело в расщелине потревоженное эхо. Он поднялся, отряхнулся, взяв фонарь, пошел дальше.
Тусклый луч скользил по скальным стенам, выхватывая из темноты полосатые гнейсы, пестрые выносы розоватых и желтых кварцитов, нависающие слои доломитовых скал: ничего нового, ничего интересного, если Коля и был здесь, что он мог найти?.. – и вдруг наткнулся на преграду в нескольких шагах впереди: высокую, неровную каменную стену, нагромождение обломков скал, что образовалось в результате обвала. Теперь, если здесь что-то и было, все скрылось под завалами, две недели работы были похоронены под кучей обломков. И хорошо, если только работы...
– Коля! – крикнул Санников, сложив руки рупором. Ничего – только эхо загудело в глубине каменного мешка.
И из-под этих камней, почти такая же посеревшая от грязи и пыли, виднелась рука человека: окровавленные пальцы застыли, бесполезно цепляясь за землю снаружи.
Положив фонарь так, чтобы свет протянулся от стены до стены, Санников кинулся разбирать завал. Сделать это оказалось не так-то просто, чтобы не сорвать новых камнепадов на себя и на застрявшего под обломками человека: он торопился, сбивая в кровь пальцы, и стаскивал тяжелые камни по одному, забыв о боли в ноге и в расцарапанных руках, изредка смахивал с глаз пыль и песок и продолжал растаскивать в стороны камни. Руки вскоре налились свинцом и загудели, будто всю ночь он разгружал вагоны, но Санников ни на минуту не позволял себе прерваться, как будто от его теперешней спешки могло еще что-то измениться.
Наконец последние обломки были с трудом сдвинуты в сторону; он ужаснулся про себя, до чего же они тяжелые. Коля Бельков лежал на спине, безвольно разбросав руки, его одежда была вся изорвана и перепачкана, лицо посекло острым каменным крошевом, разбитые и треснувшие очки обнаружились тут же – и Санников зачем-то поднял их и зацепил дужкой за нагрудный карман, как будто надеялся про себя, что радист сейчас откроет глаза и, как обычно, близоруко щурясь, похлопает ладонью вокруг, разыскивая свои стеклышки.
– Коля! – позвал Санников, взяв его за плечи и с ужасом ощущая, какая теплая и липкая от крови у него одежда. – Это я, Иван. Ты слышишь меня, Коля?!
Парнишка не отвечал, не открывал глаза. Расстегнув несколько пуговиц на его рубашке, Санников положил ладонь ему на грудь и приник ухом к губам, пытаясь услышать дыхание, но сперва слышал только глухие и тяжелые удары собственного сердца и лишь спустя несколько мгновений почувствовал, как щеки касается слабое, едва уловимое тепло. Коля был жив. Он дышал так тихо и рвано, с глубоким и долгим хрипом, что дыхания почти не было, но он все-таки дышал, и в душе у старшего инженера шевельнулась надежда. Он не верил в бога и не привык доверять чувствам, но именно сейчас готов был молиться, готов был просить о защите и помощи кого угодно, только знать бы, что это и правда поможет, и что Колька будет жить, будет по-прежнему старательно и тщательно промывать пробы, исправно отбивать телеграммы в Москву и настраивать радио, будет донимать его, старшего инженера Санникова, наивными вопросами, просить добавку картошки, прыгать с разбегу в ледяное озеро...
Колька вдруг тихо застонал, его светлые выгоревшие ресницы дрогнули, он попытался приподняться и не смог.
– Иван Ильич... – прошептал он едва слышно и задышал коротко и часто, открытым ртом, будто ему не хватало воздуха. В синем полумраке его светлые голубые глаза лихорадочно блестели от старательно сдерживаемых слез. – Больно...
– Где, Коля? – Санников наклонился к нему, с трудом разбирая слова. – Где больно?
–Я... не знаю, – прошептал Бельков, задыхаясь и останавливаясь через слово. – Везде... везде больно... Иван Ильич! я, кажется... ног не чую.
– Ничего, Коля. Ничего. Испугался ты просто, – ответил он так же тихо, рассеянно гладя мальчишку по светлым, слипшимся от крови вихрам и пытаясь быстро сообразить, что же делать. Самостоятельно ему не вытащить Колю из-под обвала: если он не чувствует ног, видно, перебит позвоночник, а значит, без носилок трогать его нельзя. Сделать носилки самому, из плаща и куртки? Но так не получится перейти реку. Бежать до лагеря – далеко, пока туда, обратно – Коля может и не дождаться.
– Коля, слушай меня. Ты... наверное, сломал ногу, и я один тебя не донесу. Я позову на помощь и вернусь. Я мигом, слышишь? Жди меня, Коля! Держись, Бельчонок, – прошептал Санников, и голос его дрогнул и прервался. – Держись, дружок. Вот, гляди, я тут фонарь оставлю. Тебе не страшно будет.
– Спасибо... – прошелестел радист одними губами. И улыбнулся. И от этой слабой, светлой улыбки едва живого от боли и страха мальчишки у него, взрослого и крепкого мужика, вновь заныло внутри.
Санников снял с себя штормовку и водолазку, мягкое подложил Кольке под голову, теплой курткой укрыл его и поднялся. Сразу же сырой, предрассветный таежный холод вцепился в тело, стиснул грудь ледяным обручем, и это только подгоняло идти скорее. И он побежал, сам толком не зная, как именно вышел к лагерю без фонаря и карты по серой предрассветной тайге.
Начальник партии Гордин и все остальные уже вернулись и сгрудились вокруг костра, грея онемевшие от холода руки и поочередно передавая друг другу флягу без крышки. Растирая руками напряженные от холода плечи, Санников шагнул в желтоватый круг костра, и все как-то разом обернулись в его сторону: обыкновенно он не имел привычки нарушать покоя.
– Иван Ильич! – изумленно воскликнул Гордин, тоже поднявшись и оглядев его. Санников стоял в одних брюках, мокрый по колено, бледный от холода, и его всегда спокойные глаза горели каким-то нехорошим огнем. Гордин раскрыл было рот задать еще больше вопросов, но вместо этого протянул ему свою куртку, сухую и теплую, нагретую жаром костра: – Вот, возьмите, вас прямо трясет...
– Я нашел, – тихо проговорил Санников, отдышавшись. – Помогите.
Никто больше не спрашивал, когда и сколько они будут отдыхать. Смена, которая должна была спать и идти утром на квадраты, побежала вперед отдохнувших, и все торопились, и тайга наполнилась шумом голосов и топотом сапог и ботинок. Как будто никто ничего не спрашивал, но голоса перекликались, и только Санников с Гординым молчали – молча шли быстрым, широким шагом, боясь не успеть.
В узкой и темной пещере, напоминающей каменный мешок, он пошел первым, указывая путь, и за нужным поворотом резко остановился, словно налетел на невидимую стену, и Гордин, шедший в двух шагах позади, от неожиданности толкнул его. Узкую расщелину заливало темнотой, фонарь погас и теперь валялся бесполезной железкой, а радист Бельков лежал точно так же, как его и оставили, безжизненно уронив голову набок. Санников опустился на колени рядом с ним. Еще раз прислушался к дыханию. Словно пытаясь найти что-то еще, прислушался внимательнее. Катя, наконец пробравшись к пострадавшему, едва взглянула на лежащего Колю, на один короткий миг притронулась ладонью к его руке и шее, а потом, взглянув на Санникова странным, отсутствующим взглядом, вдруг мягко отвела его руки:
– Хватит. Вы сделали... очень многое.
"Все возможное" – хотела сказать она, но слова комом застряли в горле. Санников стоял на коленях и смотрел на нее с такой мольбой и надеждой, что на правду у нее не хватало сил.
– Иван Ильич, – проговорила Катя тихо и мягко, насколько смогла. – Мы уже не поможем.
– Катенька... – голос старшего инженера сорвался, сделался хриплым, будто не своим. – Катя...
Рывком обхватив большими, сильными руками ее хрупкую фигурку, Санников вдруг молча уткнулся лицом в ее штормовку. Геологи опустили глаза, все, как один.
– Смотрите, – вдруг сказал Гордин, нагнувшись над лежащим парнишкой. В ладони Коля сжимал крохотный, не больше ногтя, но такой настоящий и чистый золотой самородок.
____________