Перевод рассказа «Сёстры молота и меча» Кристин Морган

Серая плоть моря истекала белой пеной, вспоротая корпусом корабля. Полный ветер надувал полосатый парус, канаты натянулись до звона. На носу стояла Сифтора, высокая, с непокрытой головой; светлые косы развевались за спиной, а солёные брызги хлестали по бледному лицу. На шее у неё поблёскивала золотая гривна, на руках — массивные кольца из серебра. Поверх шерстяной туники и штанов она ещё не надела броню, хотя на ножные обмотки были нашиты широкие кожаные полосы, а запястья защищали прочные наручи.

Она звонко и радостно рассмеялась, когда корабль рассекал волны. Одной рукой она сжимала резную шею высокого изогнутого звериного черепа — дракона с яростным взглядом и оскаленной пастью. В другой руке она держала обнажённый меч. Клинок сиял на солнце холодным блеском. Небесный Удар — так называлось это оружие, добытое в битве, и она поклялась мечу, что они увидят берега Даан Двинноха вместе.

И вот он показался впереди… берег — тёмное пятно на туманном горизонте, постепенно проступавшее очертаниями скалистых мысов, поросших лесом. Пологие склоны спускались к долине, где река впадала в море. Утренний туман рассеивался по мере их приближения, открывая взору всё новые детали. Сифтора разглядела поля, огороженные невысокими петляющими стенами из камней, засеянные нивы, крестьянские хижины, овец, которых гнали на горные пастбища.

Их корабль — он назывался «Приносящий страх» — рвался вперёд, словно и он знал, что они почти достигли земли, и словно он так же жаждал резни и добычи. Они шли с востока, из-за восходящего солнца и морских бликов, и попутный ветер нёс их к врагам быстрее, чем те успели бы заметить опасность.

Сифтора обернулась и оскалилась в улыбке, глядя на сестру, стоявшую на кормовой площадке у длинного рулевого весла. Они родились в один день из чрева матери, но многие при первой встрече едва ли признали бы в них близнецов. Сифтора была стройной, тонкой, длинноногой, тогда как Торсифа — широкоплечей, с массивными бёдрами, мощной, с мускулистыми руками.

Торсифа уже облачилась в кольчугу; её звенья поблёскивали из-под плаща из оленьей шкуры, скреплённого бронзовой фибулой с головой вепря. Ещё один бронзовый вепрь украшал гребень её шлема, а наличник и надбровья тоже были отлиты из бронзы. Кольчужная завеса свисала с краёв шлема до ключиц, защищая шею и лицо.

Из-за этого боевого облачения её иногда принимали за мужчину… если только не видели в лицо. Фригг и Фрейя были к ней более чем щедры. Даже когда её внушительная полнота была стянута стёганой тканью и кожей под кольчугой, зрелище оставалось впечатляющим.

Отчасти из-за этого чрезмерного богатства Торсифа не любила изящную фехтовальную игру, которой так наслаждалась Сифтора. Нет, её оружием был боевой молот, выкованный по образу самого Мьёльнира Тора, двуглавый, из твёрдого железа и резного дуба, покрытого рунами. Кулак Богов — так звалось это карающее оружие — покоился в петле за её спиной. Она некоторое время пользовалась секирой и с не меньшей смертоносностью, но в глубине души ей больше нравилось крушить и колотить, проламывать черепа и дробить кости.

Если она и улыбнулась в ответ, улыбку скрыл шлем, но движение головы сказало Сифторе, что сестра разделяет её предвкушение. Как бы ни разнилась их внешность — у Торсифы волосы были тёмными и коротко острижены, глаза зелёными, как сосновые иглы, тогда как Сифтора была голубоглазой, — обе они были воительницами, жаждущими битвы, жаждущими серебра и песен о славе.

Так же жаждали этого и остальные члены команды — тридцать мужчин и несколько женщин, — которые поспешно убирали парус и выносили вёсла. Они надевали кольчуги, застёгивали оружейные пояса.

— Скоро, — сказала Сифтора Небесному Удару и поцеловала холодную сталь. Она ощутила вкус солёных брызг, которые вот-вот сменятся вкусом горячей крови.

Затем она спустилась с носа туда, где её ждал Юрвик с боевым снаряжением. Мальчик, её племянник, стоял на распутье между детством и зрелостью: голос ещё юношеский, но на подбородке уже пробивался светлый, льняной пушок первой бороды. Он вложил Небесный Удар в ножны, пока Сифтора натягивала кольчугу, встряхивая и поправляя звенящие звенья.

Затем на неё надели плащ — чёрной шерсти, отороченный мехом, застёгнутый цепью между двумя серебряными застёжками в виде драконьих голов. Потом шлем с чёрным конским хвостом на гребне и широкий пояс с пряжкой в виде молота Тора. На правом бедре висел сакс — короткий колющий нож. Слева Небесный Удар ощущался частью её самой, будто собственная рука.

Она снова взглянула на берег. Вёсла опускались, рассекая воду, приближая «Приносящий ужас» к земле. Если в Даан Двиннохе и заметили их приближение, никто не подавал признаков тревоги.

Это было не очень большое поселение, и, по слухам, прежде оно не славилось особым богатством. Но то было до того, как пришли священники, вознамерившись обратить дикарей и язычников этих земель в свет своего распятого Христа.

А туда, куда шли священники, следом шло богатство.

Богатство, знала Сифтора, которое должно было стать их добычей.

На старом каменном фундаменте, оставшемся от давно заброшенного святилища местных богов, стояла новая церковь из свежего дерева. Над её кровлей вздымался высокий деревянный крест. Для этих мест это было грандиозное строение, окружённое меньшими зданиями, где жили молящиеся монахи. Остальные дома — куда более убогие, стены обмазаны грязью и навозом, крыши дерновые или соломенные — жались к церкви, словно некрасивые поросята к вымени ленивой свиньи.

Земляной вал, поросший мхом и увенчанный частоколом из брёвен и колючего кустарника, защищал деревню, но только со стороны опасного леса, где обитало множество диких племён. Они построили своё жильё спиной к морю, но то, что должно было стать защитой, обернулось их гибелью.

Юрвик подал ей круглый щит, протянув его ремнями вперёд. Сифтора просунула руку в петлю. Щит был легче и проще, чем у сестры; щит Торсифы был обтянут воловьей кожей, окантован железом и имел шипованную умбону. На её же щите единственным украшением был чёрный рисунок из переплетающихся узлов.

— Возьми меня с собой на этот раз, — сказал Юрвик. — Позволь мне сражаться. Я достаточно взрослый, тётя, и я готов!

— Тогда кто останется с Хурстульдом и Фрони сторожить корабль? — спросила она. — Я обещала твоему отцу, моему брату, что присмотрю за тобой.

— Ты также обещала ему, что будешь меня учить и показывать мне всё, — возразил он. — Ингви может остаться с Хурстульдом и Фрони. Ему только одиннадцать зим.

— А тебе двенадцать.

— Почти тринадцать! — Голос его сорвался на последнем слове, он покраснел, но выдержал её взгляд.

Она разглядывала его ещё мгновение. Сын Тирстена от саксонской дворянки, которая влюбилась в него, когда он был заложником во время перемирия. На парне была хорошая кожаная куртка, у него был свой шлем и меч… он был высок для своего возраста… да и битва обещала быть лёгкой. Им предстояло столкнуться не с солдатами и воинами, а с крестьянами и монахами.

— Если ты отобьёшься от меня или ослушаешься, я тебя так отлуплю, что глаза на лоб полезут, — сказала она.

— Не отобьюсь!

— Тогда ступай, возьми себе запасной щит, и поживее.

Он метнулся к корме, долговязый, почти пританцовывая от возбуждения. Гребцы улыбались, когда он пробегал мимо. Юрвик был всеобщим любимцем — живой и задиристый. Если он вырастет хотя бы наполовину таким же красивым, как Тирстен, он, без сомнения, будет так же любим девушками.

Сифтора смотрела, как он подбежал к Ингви и сообщил новость, вызвав завистливый взгляд младшего мальчика. Ингви тотчас же направился к Торсифе, очевидно, с той же просьбой… но ответа не получил, и его зависть сменилась надутым возмущением.

Внезапный крик, похожий на крик чайки, прорезал воздух. К нему присоединились другие, и ещё другие, сливаясь в пронзительный хор. Но это были не чайки: несколько прачек вышли к реке, и когда первая из них увидела драконоголовый корабль, рассекающий волны, её вопль всполошил остальных. Они разбежались, но не чайками, а курами, гусынями, опрокидывая корзины и рассыпая льняное и шерстяное бельё.

«Приносящий ужас» скользнул по мелководью и выскочил на берег, прочертив корпусом глубокую борозду на мокром песке. Драккар едва остановился, как Сифтора спрыгнула на пляж. Небесный Удар запел, вылетая из ножен, сталь зазвенела, клинок сверкнул.

— Теперь давайте сражаться! — крикнула она. — Пусть этот день станет нашим!

Хурстульд, ещё бодрый, но которому должно было быть за шестьдесят, остался охранять корабль. Фрони, всё ещё залечивавший рану в бедре, полученную во время прошлого набега, остался с ним. А вместе с ними, надувшись, остался и маленький Ингви, сжимавший в обеих руках короткое копьё — меч ему ещё не доверяли, считая недостаточно взрослым.

Остальные члены команды бросились в атаку — почти сорок воинов в доспехах и с оружием.

Над деревней воцарился ужас и смятение. Лаяли собаки, кричали мужчины, вопили женщины, блеяли козы. Некоторые жители бежали в свои хижины и лачуги, хватая детей или имущество, что успевали схватить. Другие, не взяв ничего, кроме одежды на себе, бросились в холмы. Церковный колокол начал звонить, но слишком поздно.

Сифтора вела их, и Небесный Удар первым отведал сегодняшней крови. Мужчина замахнулся на неё поленом; она приняла удар на щит и распорола ему живот. Он упал, воя от боли. Она пнула его ногой в лицо.

Рядом с ней бежал Юрвик, глаза его были широко распахнуты поверх края чужого щита. Щит был жёлтым, с красной волчьей головой. Когда женщина — вероятно, жена того, чей живот был распорот, подумала Сифтора — швырнула в них горшком, мальчик присел за щитом, а затем снова высунулся, словно хорёк из норы, и перерубил женщине руку до кости.

Коренастый крестьянин в грязно-зелёной тунике собрал вокруг себя небольшую группу соседей; он размахивал тяжёлой дубовой палицей, остальные вооружились кто топорами, кто дубинами, кто ножами, кто палками. Они выглядели испуганными, но мрачными и решительными.

— За мной! — Сифтора хлопнула Юрвика по плечу, от чего тот пошатнулся. — Время добывать боевую славу!

Мужчины замешкались, увидев, что их враги — женщина и мальчишка, но их колебание длилось недолго. Их предводитель, крестьянин с палицей и в зелёной тунике, подбодрил их. — За наши дома! — сказал он. Язык был вполне понятен, хоть и с незнакомым акцентом и интонацией. — За наши семьи!

С этими словами он раскрутил палицу над головой. Она засвистела в полёте. Коренастый — возможно, да, но медленным он не был. Его отвага передалась и остальным. Они бросились в атаку.

Сифтора встретила их, приняв удар палицы на щит. Дуб о липу грянул, как гром. Она почувствовала, что доски треснули и расшатались; она стряхнула ремни с руки и дала щиту упасть. Палица снова взметнулась. Палица снова взметнулась и скользнула по рёбрам Сифторы — удар был скользящим, но крепким, и не обещал ничего, кроме увесистого синяка. Крестьянин прокричал что-то о языческих дьяволах, но Небесный Удар нашёл его горло.

Здоровенный детина с топором кинулся на Юрвика. На мгновение мальчик замер, и Сифтора подумала, что всё, конец, придётся ей идти домой и говорить Тирстену, что его сын мёртв. Но в последний миг Юрвик ловко отскочил в сторону. Лезвие топора рассекло лишь воздух. Детина споткнулся, потерял равновесие, и меч Юрвика пронзил ему глаз.

А затем настали резня и хаос на утоптанных, унавоженных улочках вокруг них.

Мимо пробежали трое чумазых детей и собака — на север, затем старуха с огромным сыром в руках проковыляла на юг. Ульбрин и её брат Уллейф сражались плечом к плечу. Хлипкие доски курятника разлетелись в щепки, куры разбежались с клохтаньем и суетой. Ходрик засмеялся, пригвоздив копьём человека к столбу. Подрезанный по сухожилиям свинопас барахтался в грязи среди собственных перепуганных свиней; те с визгом набросились на него.

Из церкви выбежали полдюжины мужчин, всё ещё на ходу застёгивавших доспехи. У четверых были кольчуги, у двоих — кожаные доспехи, но все шестеро носили шлемы и щиты, и у каждого был меч или копьё. Похоже, среди них были не только монахи и священники. Но их было недостаточно.

— Возьмите их! — прорычала Торсифа. — Заставьте их дрожать, ползать и умирать!

Шестеро попытались построиться в маленькую стену щитов. Они были неорганизованны, давно не сталкивались с обученными врагами. Они привыкли к диким лесным племенам, к дикарям в рваных шкурах, раскрашивавшим тела углём и вайдой. Не успели они выстроиться в линию, как сёстры набросились на них, словно ястребы на зайцев.

Для этих жалких защитников церкви они, должно быть, казались самими дочерьми Одина, свирепыми валькириями, только что с полей битв. Один из мужчин бросил оружие и побежал, но брошенный топор — работа Бьялдрима, ведь и другие воины с «Приносящего ужас» вступили в бой, — просвистел и чавкнул, вонзившись в позвоночник беглеца.

В дверях церкви стоял толстый священник, осеняя себя крестным знамением, словно отгоняя зло. Он молился, без сомнения, чтобы его бог наслал ангелов, огонь или небесный гнев. За ним толпились монахи. Большинство из них были сытыми и изнеженными на вид, в тёмных рясах и сандалиях, с выбритыми тонзурами. Их бледные лица с тревогой выглядывали наружу, пока шёл бой.

Здоровенный мужчина в шлеме с личиной, изображавшей оскаленного волка, бросился на Торсифу. Его меч распорол её плащ из оленьей шкуры, и сила удара отбросила её на шаг назад, но кольчуга остановила лезвие, не дав ему коснуться тела. Она в ответ ударила его щитом, но он парировал удар своим.

Удар Кулака Богов снизу раздробил ему коленную чашечку. Он закричал, как жеребец на холощении. Но даже падая, он яростно ткнул мечом, пробил кольчугу и вонзил остриё в бедро Торсифы, и тогда закричала она.

Упав на спину, мужчина попытался уползти, отталкиваясь локтями и одной здоровой ногой. Кулак Богов взметнулся вверх и вниз, и тяжёлая железная голова боевого молота обрушилась прямо на макушку его шлема. Звук был подобен удару кузнеца по наковальне. Металл смялся, вдавился внутрь, образовав вмятину глубиной в добрую кружку.

На мгновение он остался сидеть неподвижно. Затем из глазниц его личины заструились толстые красные капли, и из-под края шлема они закапали тёмным на его кольчугу. Он медленно завалился на бок и замер мёртвым у ног Торсифы.

Всё это время Сифтора не сидела сложа руки. Боевая радость охватила её, как ненасытный любовник, и она открылась ей навстречу, приветствуя, позволила ей наполнить себя и пропитать насквозь. С каждым стремительным выпадом, с каждым поддающимся ударом плоти, с каждым хриплым выдохом или стоном мужчины она вскрикивала от восторга.

Скресшись клинками с последним из них, она оскалилась ему в лицо. Он был старше, седобородый, не лишённый опыта — и нанёс ей не один чувствительный удар. Но без щита её кольчуга и кожа хорошо послужили своему делу. Она сжала в свободной руке сакс и вонзила его между рёбер противника, и металл заскрежетал по кости.

Толстый священник исчез из дверного проёма. Монахи разбегались мышами в разные стороны. Некоторые задирали полы ряс до колен, выставляя напоказ пухлые белые ноги. Крестики прыгали у них на груди. Некоторые несли книги, будто те были ценнее серебра, а двое тащили между собой старую, затхлую шкуру — вероятно, какую-то священную реликвию.

Не встретив больше сопротивления, сёстры остановились, тяжело дыша, и переглянулись. Торсифа хромала, нога её была в крови, но она выдерживала вес тела. Сифтора прижимала локоть к ноющим рёбрам. Они были потными, забрызганными кровью и растрёпанными… но они улыбались. Они завладели церковью, деревней и самим днём.

— Собирайте добычу, — сказала Торсифа, повысив голос.

— А что с монахами? — спросил Уллейф, указывая на убегающие фигуры в рясах.

— Пусть бегут, — сказала Сифтора. — Далеко не уйдут.

Она наклонилась к телу седобородого. На нём не было наручей, но фибула, скреплявшая его плащ, была серебряной, с каким-то религиозным узором. Она также забрала у него бронзовую пряжку с пояса, оружие и небольшое распятие из слоновой кости.

Остальные занимались тем же, обыскивая павших, забирая всё ценное. Они торопились — хотя это было маловероятно, но некоторые выжившие могли вернуться, возможно, даже с подмогой из соседней деревни или в союзе с дикими лесными племенами против общего врага.

В церкви они захватили небольшой мешочек с серебром, несколько подсвечников, кубок с гранатами и бочонок вина. Самого толстого священника они нашли спрятавшимся у алтаря; он говорил им, что его бог непременно поразит их проклятием, но те лишь рассмеялись, а затем перебили ему запястья и лодыжки и оставили, чтобы он свидетельствовал о случившемся.

Грабёж остальной деревни оказался несколько разочаровывающим. Они ушли с монетами и безделушками, несколькими котлами, поварёшкой с рукояткой из китового уса, тремя хорошими шерстяными одеялами и пятью толстыми овчинами, а также резным деревянным ларцом, крышка которого была инкрустирована кусочками полированного камня. Внутри лежали стеклянные и глазурованные глиняные бусы, бусы из меди и олова, а также ассортимент зубов животных и птичьих когтей с проделанными отверстиями для нанизывания. В целом находки были неплохие, но едва ли составляли богатое сокровище.

Хаффе и Бьялдрим выволокли из дома какого-то тщедушного, дрожащего мужичонку, который только и твердил: «Пощадите!» — и швырнули его на землю. К его одежде прилипли комки заплесневелой соломы, и она же запуталась в его редких волосах.

— Он прятался в кровле, — сказал Хаффе Сифторе, смеясь и упираясь коленом между лопаток мужчины.

— Запихнул это туда, — сказал Бьялдрим, потряхивая звякающим мешочком, — а потом думал забраться следом.

— Не убивайте меня, не убивайте меня!

— Где остальное? — Бьялдрим снова потряс мешочком.

— Это всё! Всё, что у меня есть!

На шее у него висела нитка плоских продолговатых кусочков гладкого гагата, соединённых медными звеньями; Хаффе сжала ожерелье в кулаке и резко дёрнула — мужчина захрипел, задыхаясь. Это напомнило тюлений крик, и то, как он отчаянно хлопал руками по земле, тоже показалось Сифторе похожим на ласты.

— Это всё? — спросила Хаффе, дёрнув снова.

Он что-то пробулькал про пол у очага. Бьялдрим вошёл в дом и откопал свёрток парусины, в котором лежали шесть грубых кусков янтаря и самородок серебра, пока Хаффе рывком сорвала гагатовое ожерелье и перерезала мужчине горло.

Набег не занял много времени; утреннее солнце всё ещё поднималось, и прибрежный туман только рассеялся, открыв широкое синее море, сверкающее, словно усыпанное золотыми искрами. «Приносящий ужас» ждал внизу на пляже, его драконоголовый нос яростно скалился в небо.

Дюрвальд поднял плачущего младенца из опрокинутой колыбели, похлопал его, успокаивая, и пристроил под мышку. 

— Винна хотела ещё одного мальчика, — пояснил он, пожимая плечами.

Сифтора заметила, что Арн и Ходрик забрали себе по девушке — они жались друг к другу, плача, — а Ульбрин взвалила на плечо бессознательного кудрявого юношу. Никто из остальных жителей не показался им стоящим того, чтобы брать их в рабство. Пара лачуг сгорела, сырая солома тлела, но огонь не распространялся.

— Тебе стоит обработать ногу, — сказала Сифтора сестре, указывая на её усиливающуюся хромоту.

Та фыркнула. 

— — Пустяк, царапина. Перевяжусь, когда будет время. Где Юрвик?

— Вон там, всё ещё ищет поживу. — Увидев, что мальчик направляется к погребу, Сифтора усмехнулась. — Или что-нибудь съестное, что тоже неплохая мысль. Я пойду помогу ему.

Погреб имел засов снаружи — задвижку, удерживаемую железным штырём на цепочке. Внутри, она знала, хранились глыбы льда, вырубленные из зимних озёр или привезённые со снежных вершин, переложенные соломой и опилками, чтобы сохранить холод.

— Проголодался, племянник? — спросила она, приближаясь.

Он виновато покосился на неё. 

— Я просто подумал, там могут быть горшочки с маслом, грибы или яйца.

«Приносящий ужас» был в море несколько дней, их пища состояла из твёрдого сыра, ещё более твёрдого хлеба, солёной рыбы и сушёных яблок. Юрвик был прав, разнообразие было бы кстати.

Он возился с задвижкой, которая застряла криво в скобе, словно её торопливо задвинули. Парень неплохо проявил себя в бою, да и теперь на нём красовался медный браслет с навершиями в виде змеиных голов и глазками из зелёного стекла, а за поясом был заткнут новый нож с рукоятью из оленьего рога.

Отец бы им гордился. Мать, возможно, и не очень; саксонская жена Тирстена всё ещё цеплялась за мысль, что их сын однажды станет добрым христианином.

Штырь со скрежетом выскочил из скобы и повис на цепочке. Юрвик приоткрыл дверь. В щель потянуло запахами копчёного мяса, землистых грибов, масла и груш.

Мгновение спустя рука Сифторы метнулась к Небесному Удару — она почувствовала движение внутри погреба. Она открыла рот, чтобы предупредить Юрвика, но было поздно.

Из тени вылетела фигура. Двумя руками был занесён…

Маленькая фигура. Девочка.

И не дубина, а баранья лопатка.

Будь она хоть девчонкой, хоть малявкой, хоть с бараньей лопаткой вместо дубины — она всё равно заехала Юрвику этой самой лопаткой по лицу. Хруст — и нос сломан, хрящ треснул. Он взвизгнул, как побитая собака, и тяжко сел на землю, зажмурившись, зажимая лицо руками, из которых сочилась кровь.

Девочка — ей едва ли было больше десяти зим, с каштановыми волосами, заплетёнными в длинную косу, и в выцветшем красном шерстяном платье — лишь на мгновение задержалась, чтобы пнуть его ногой в живот. Затем она побежала. Она была быстра, быстра, как лань, но Сифтора была быстрее.

Осознав это, девочка остановилась, развернулась и прижалась спиной к стене одной из убогих лачуг. Она с вызывающим видом сжимала в руке копчёную баранью лопатку. Её глаза были цвета тёмного янтаря, щёки усыпаны веснушками, а на шее на витом шнурке висел яркий камень.

Она уставилась на Сифтору.

 — Ты женщина, — сказала она с тем странным даан-двиннохским акцентом.

— А ты, я вижу, маленький воин.

— Подойди ещё на шаг — и я докажу это!

Шум — нападение, визг, погоня — привлёк всеобщее внимание. Не меньшее внимание привлёк и вид ребёнка: девочка занесла баранью лопатку на Сифтору, а та даже не обнажила Небесный Удар. И вид Юрвика со сломанным, криво торчащим носом.

Торсифа осмотрела его. 

— Самая тяжёлая твоя рана за весь день.

— Испортила она нашего племянника?

— Нет. Он был слишком хорош. Теперь будет выглядеть как настоящий мужчина.

Все рассмеялись. Даже Юрвик засмеялся, хоть и покраснел от смущения. Девочка нахмурилась, озадаченная и настороженная. Её костяшки побелели от того, как сильно она сжимала кость.

Сифтора сняла шлем. 

— Как тебя зовут?

— Эльфрин, — сказала она осторожно, словно вопрос мог быть ловушкой.

— Что ты делала в погребе? Он был заперт снаружи.

Гнев вспыхнул в её тёмно-янтарных глазах — настоящий гнев, даже ненависть. 

— Моя мачеха, — сказала она. — Она засунула меня туда, велела спрятаться, пока она сходит за мальчиками — моими сводными братьями, её сыновьями, — но закрыла дверь и задвинула засов, оставила меня и ушла.

— Оставила нас, — сказала Торсифа.

— Надеясь, что её убьют или схватят, — сказала Сифтора. — А они нас называют дьяволами.

— Она ударила меня, — сказал Юрвик сквозь окровавленные пальцы, его слова были невнятными и сдавленными.

— Ты был глуп, — сказала ему Торсифа. — Повезло, что это была только лопатка.

— Где сейчас твоя мачеха? — спросила девочку Сифтора.

Худые плечи девочки дёрнулись в пожатии. 

— Не знаю… убежала, убежала со своими сыновьями.

— Отец?

— Умер в прошлом году.

— Он был богат? — спросил Уллейф.

Когда Эльфрин покачала головой, Уллейф вздохнул, затем усмехнулся с примирительным видом и пошёл с другими к погребу. Они начали вытаскивать окорока, полосы бекона, копчёную баранину, полные горшки с маслом и яйца, то самое, ради чего Юрвик и полез в погреб. Из соседней кладовой они взяли мешки с зерном, горшки с мёдом и кувшины с элем. Если они не могли наполнить трюм «Приносящего ужас» серебром, то могли хотя бы наполнить свои животы.

— Ты собираешься убить меня? — спросила Эльфрин Сифтору.

— Могла бы, — сказала она. — Но стоит ли? Было бы расточительно оставлять тебя здесь.

— Ты не можешь взять её с собой, — запротестовал Юрвик. Он шмыгнул носом, сплюнул, вытер лицо и поморщился.

— Почему нет? Она мне нравится.

— Она ударила меня!

— Ударила. И если она может так драться бараньей лопаткой, представь, как она будет обращаться с мечом.

— Или с молотом, — сказала Торсифа, коснувшись рукояти Кулака Богов.

— Или с мечом, — Сифтора подмигнула ребёнку. — Что скажешь?

— Пойти… пойти с вами? — Эльфрин закусила губу.

— Научишься биться как следует, будешь носить кольчугу, скакать на боевом коне, нести знамя в битву, купаться в серебре и спать на ложе из золота.

Её брови скептически сошлись на переносице. 

— Я лучше спала бы на ложе из овчин.

— На овчинах, так на овчинах. Всех овчин, какие пожелаешь.

— Овчины там или золото, — сказала Торсифа, — нам лучше отплывать. Мы и так задержались.

Эльфрин ещё мгновение разглядывала их с оценивающим видом, затем отдала баранью лопатку Сифторе. Мужчины и женщины с «Приносящего ужас» зааплодировали. Они зааплодировали ещё громче, когда Сифтора в ответ отстегнула от пояса ножны с саксом и вложила их в руки девочки.

— Скоро мы найдём тебе настоящий меч, — сказала она, усмехаясь.

— Или молот, — повторила Торсифа.

— Или меч.

Смеясь, нагруженные добычей — оружием, едой и серебром — они вернулись к своему кораблю. Корпус легко соскользнул с мокрого песка обратно в белую пену и золотоискрящийся прибой. Вёсла вынесли наружу, гребцы расселись по скамьям. Лопасти врезались в воду. Море манило их — широкое, синее и открытое.

А Эльфрин стояла рядом с Сифторой, глядя, как зелёная земля тает за кормой, и они оставляли разорённый Даан Двиннох позади.

Перевод Грициан Андреев, специально для паблика «Экстремальное Чтиво».