Перевод рассказа «Кровь Квасира» Кристин Морган

В доме ярла Торвальда ярко пылали очаги, и в воздухе тяжело висел дым. Столы ломились от говядины и свинины, хлеба, сыра, масла и ореховых лепёшек со сладкими варёными фруктами. Огромные миски полнились от эля и ячменного пива. Из высоких рогов для питья струилось золотое медовое пиво.

В доме ярла Торвальда гремели барабаны и звенели струны арф. Мужчины хвастались, острили и балагурили. Девушки визжали и хихикали, женщины хохотали низкими голосами. Рассказывались истории, пелись песни и произносились саги. Голоса ревели от сердечного одобрения.

В доме ярла Торвальда на досках, инкрустированных китовым усом, лежали резные игровые фигурки из агата, и в деревянных стаканчиках гремели игральные кости. Собаки рылись в тростнике на полу в поисках объедков. Дети играли с тряпичными куклами и лошадками, с игрушечными мечами и щитами.

В доме ярла Торвальда старый ярл собственноручно награждал богатыми дарами тех, кто более всего ему угодил. Он был мудр и богат, щедрый раздатчик подарков. Рядом с ним стоял сундук с сокровищами: монеты и ломаное серебро, броши, браслеты, кольца и янтарь.

А Офрадр Ульфрадссон, которому следовало быть там уже давно, — отсутствовал.

Струи ледяной крупы с беличьей опушки капюшона стекали ему в глаза. Шерстяной плащ лип к плечам, толстый и промокший насквозь. Каждый медленный, раскачивающийся шаг коня поднимал всплески из луж, устилавших грязный переулок. Делавших его больше похожим на реку, чем на дорогу, — при таком темпе.

Офрадр прищурился в мокрую, серую мглу. Он надеялся увидеть приветливый свет длинного дома, манящие факелы!

Но он видел лишь больше каменистых холмов и корявых деревьев с их узловатыми ветвями, согнутыми дождём. Низкие облака надвигались, скрывая всё остальное. Насколько он мог судить о местности, они, казалось, снова и снова пересекали один и тот же участок дороги, блуждая по кругу и не продвигаясь ни на шаг.

Он провёл рукавом по мокрому лбу и уставился на раба, который вёл его коня под уздцы.

— Ты говорил, что знаешь эти земли, — сказал Офрадр. Он хотел, чтобы голос звучал обвиняюще, но слова вышли капризными и раздражёнными.

Раб — коренастый мужчина, грязный, с редкой бородёнкой, одетый в лохмотья — съёжился. — Так и есть, господин!

— Тогда почему мы ещё не в зале ярла Торвальда?

— Мы должны быть там уже скоро, господин!

Офрадр застонал. Бесполезно спорить, бесполезно браниться. Ему нужно было беречь голос для предстоящих состязаний. Он и так уже подверг его опасности, пробыв так долго на улице в такую мерзкую погоду.

Нос у него тек. Он вытер его тыльной стороной руки, поморщившись от того, как воспалены и чувствительны были края ноздрей. И не было ли это той хрипотцой, той першением в горле? Мягкие ткани опухали, начинали болеть?

Он ощупал пальцами место под челюстью, надавил на кожу, проверяя на боль. Сглотнул. Кашель, теперь... хриплый, надрывный кашель... поставил бы крест на его шансах.

Дождь усилился. Сырой холод проникал в кости. Офрадр попытался утешить себя мыслью о жарком очаге, горячей еде, чаше согретого мёда, пряного и хмельного от мёда и специй. Эта тёплая жидкая мазь, стекающая по его больному горлу... сладкий пар, облегчающий нос и лёгкие... её согревающий жар, разливающийся в животе, распространяющийся по всему телу, чтобы растопить его костный мозг... на душе стало легче, настроение поднялось, тревоги ушли из головы…

Да, чаша подогретого мёда исправила бы всё на свете.

— Господин? — осмелился подать голос раб, звуча испуганно и ещё более униженно, чем обычно. — Кажется, я привёл нас не той дорогой, господин.

— Что? — Офрадр поднял голову.

— Этот ручей, господин, с переброшенными через него расколотыми брёвнами... и этот камень, покрытый мхом... Я узнаю это место, и мы ушли далеко от дома ярла Торвальда.

— Как далеко?

— Далеко, господин. Даже если мы повернём сейчас, мы не доберёмся до него к ночи.

— Если мы повернём? — переспросил Офрадр. — Что ещё ты предлагаешь нам делать, если не поворачивать?

— Там есть, или были, несколько хуторов недалеко. Если бы мы поискали убежище...

— Что значит «были»? Когда я нанял тебя в проводники, ты заверил меня, что вырос здесь.

— Прошли годы, господин. Я был мальчишкой. Но я помню. Мы обязательно найдём какой-нибудь приют. Какую-нибудь еду и огонь, место для ночлега, а утром, на рассвете, отправимся в зал ярла.

Офрадр закрыл лицо руками в меховых рукавицах. Перспектива провести ночь в лачуге на хуторе... спать на койке, если повезёт, или на соломенном тюфяке, если нет, вместо крепких лежанок, заваленных рунами и шкурами... обедать кашей и кислым пивом вместо варёной говядины и подогретого мёда...

С другой стороны, перспектива ночи, проведённой в мокром плаще под деревом, лишь с несколькими сморщенными яблоками и корками сыра в котомке...

— Тогда веди нас туда, — сказал он рабу. — Лишь бы выбраться из этого дождя и холода.

— Слушаюсь, господин!

Они поехали дальше, пересекли ручей по мосту-броду из расколотых брёвен, миновали замшелый камень, спустились по крутому склону к дикой местности из долин, раскинувшихся у подножия горы.

Первый хутор, до которого они добрались, был не более чем несколькими обугленными, почерневшими балками, криво торчащими возле обвалившейся и заброшенной овчарни, но второй выглядел обитаемым. Домишко имел стены из дёрна и прутьев, обмазанные глиной, и крышу из сырой соломы. Из дымохода вился жалкий дымок, и тусклый свет мерцал сквозь щель в двери. Сбоку виднелся кривой забор вокруг грязного двора и сарая, где коза тупым взглядом смотрела на них, жуя клок сена.

Раб окликнул дом, и им ответила старая женщина. Она была крупной, но дряблой, кожа свисала мешками и морщинами, волосы выбивались из-под платка, рот был беззуб, и черты лица едва не дотягивали до старушечьих. Однако она встретила их довольно приветливо, пригласив Офрадра войти и согреться, пока раб устраивает коня в сарае.

Ему не нужно было повторять дважды. Через мгновение он уже сидел, съёжившись, у маленького огня, протянув к нему руки. Старуха суетилась, накинув его плащ на скамью, зажигая масляный светильник с чадящим, коптящим пламенем, и ставя на свой шаткий стол ещё две глиняные миски.

Она сказала ему, что её зовут Лодунг. Она жила одна, без близких соседей и с немногими дальними, и прошло много времени с тех пор, как у неё были гости.

— Что привело такого прекрасного юношу в такое жалкое место? — спросила она, разливая похлёбку из котла.

— Я Офрадр Ульфрадссон, — сказал он. — Вы знаете ярла Торвальда?

— Я знаю о нём, конечно, — сказала старая Лодунг. — Это его земля. Каждую весну и осень он посылает своих людей собирать причитающееся. Но с самим ярлом я не встречалась, нет.

Похлёбка, которую она передала ему в миске, оказалась жидким, водянистым варевом из лука и сушёной рыбы. Сопровождавший её хлеб был плоским и комковатым, испечённым на камне, грубого помола, твёрдым и с трудом поддающимся жеванию даже для того, у кого ещё были все зубы.

— Ярл Торвальд устраивает пир и состязание, — сказал Офрадр. — Ему нужен новый скальд для его зала, поэт и рассказчик, певец саг и песен.

— Ах, и ты скальд? — Лодунг внимательно посмотрела на него, затем рассмеялась. — Так и должно быть, такой красивый и изящный, и с таким голосом!

При этих словах Офрадр позволил себе немного приосаниться, улыбаясь. Иногда замечания такого рода, казалось, содержали скрытые колкости, как будто было очевидно, что он уж точно не может быть воином, не он, худой, как девушка, и почти такой же хорошенький.

— Как сладчайший мёд, чистый, процеженный из сот, — продолжала она, восхищённо дивясь.

Она говорила, разумеется, о его голосе. Который, к его радости, ещё не пострадал от его мытарств.

Раб вошёл, стряхивая грязь, и присел у огня со своей миской и хлебом. Старуха налила им также по кружке пива. Это была та кислая дрянь, которую Офрадр уныло себе представлял, с послевкусием, оставляющим налёт, напоминающий ему о застоявшемся поте и немытых ногах.

— Скальд, — сказала Лодунг с явным восхищением. — У моего очага.

— Да, ну, — сказал Офрадр. — Благодарю за ваше гостеприимство. Мы должны были быть в зале ярла уже сейчас, но он, — он кивнул в сторону раба, — завёл нас не туда.

Бормоча извинения, раб жадно глотнул кислое пиво.

— Ты пропустишь состязание? — спросила Лодунг.

— Оно длится несколько дней, — Офрадр снова улыбнулся. — И даже если я приду последним, я всё равно выиграю. Нет лучшего певца во всех Северных Землях.

— Ты так уверен?

— Вы сами сказали, что мой голос — как сладчайший мёд, чистый, процеженный из сот.

— Да, но могут быть другие, кто знает все саги, или сочиняет собственную поэзию, или увлекательно рассказывает истории.

— Когда я пою, — сказал он, — мужчины замолкают, а женщины падают в обморок. Сами птицы бледнеют от зависти. Сами боги в высоком Асгарде заплакали бы, услышав... а мёртвые в унылом сером Нифльхейме на время забыли бы свои печали.

Лодунг откинулась назад и изумлённо моргнула. 

— Ну что ж, ты отведал скальдического мёда, не так ли?

Он скривился, глядя в кружку. 

— Не говорите мне о мёде, когда вы предлагаете вот это.

— Скальдический мёд, — повторила она. — Кровь Квасира, дар Одина... о, но ты, должно быть, знаешь кеннинги.

— Кровь Квасира? Дар Одина? Ваши слова лишены смысла, старая женщина, — сказал он, махнув рукой в скучающем жесте. — Довольно. Час уже поздний, и я устал.

— Тогда не окажешь ли мне честь песней? Перед сном?

— Нет, я не могу, — сказал он. — Я должен беречь свой голос в лучшей форме для завтрашнего дня.

— Хорошо. Но позволь мне вместо этого рассказать тебе историю, которую, как я думаю, тебе стоит услышать. Старую историю о цвергах и великанах, и богах...

— Вот до чего дошло, — сказал Фьялар, обращаясь к Гьялару, своему брату. — Что мы, двое столь хитрых, умнейших из цвергов, должны пасть так низко.

Гьялар кивнул. 

— Подумать только, мы когда-то отдыхали в пиршественных залах королей.

— Ели с золотых тарелок и пили из золотых рогов.

— Мы, которые строили козни против богов, великанов и людей...

— А теперь мы сидим здесь, в унылой бедности.

— Ни состояния, ни надежд.

— Ничего не осталось у нас, кроме имени.

— Кроме этих трёх сосудов, в которых наша мать варила мёд.

— И даже мёда не осталось, чтобы наполнить их снова.

Они оба вздохнули в отчаянии.

— Как же лучше было, когда боги воевали, — сказал Гьялар. — О, тогда было много возможностей для хитростей, не так ли, брат?

— Трюки и уловки с обеих сторон, ах да, и богатая пожива.

— Проклятие на асов и ванов и на их новую клятву мира! — Гьялар пнул камень.

— Всё было бы не так плохо, если бы не Квасир, тот человек, которого они создали. — Фьялар нахмурился.

— Квасир Мудрый, — насмешливо протянул Гьялар. — Квасир Знающий, ответчик на любые вопросы. Весьма выдающееся достижение для человека, рождённого из слюны.

— Божеской слюны.

— Божеской, но всё же слюны. Что они скрепили свой мир, плюнув в сосуд, ладно, не так уж неразумно. Но что они затем решили создать из этого живого человека!

— Человека, который ходит по всей земле, учит, распространяет мудрость, — добавил Фьялар. — На наше горе и погибель.

— Вот именно! Как нам теперь зарабатывать на жизнь? Как нам поддержать душу и тело?

— Обучиться ремеслу?

— Ремеслу! — воскликнул Гьялар. — Ты хочешь, чтобы мы ковали, мастерили и делали безделушки для богов?

— Ну, надо что-то придумать. Надо использовать наши умы.

— Мы пробивались всё это время благодаря уму и полагаясь на глупость других. Наши умы не изменились. Это их глупость портит Квасир.

Фьялар закатил глаза и произнёс с великой саркастической насмешкой: 

— Возможно, нам стоит попросить у него совета.

Цверги рассмеялись, не без горечи. Затем внезапно они умолкли. Их взгляды встретились. Глаза сначала расширились, затем сузились, потом заблестели.

— Брат... — сказал Гьялар.

— Да, брат? — спросил Фьялар, ухмыляясь.

— Нет никого в пределах досягаемости Иггдрасиля, столь же умного или хитрого, как ты. Даже сам Локи, сын Лаувейи, не смог бы придумать столь блестящий план!

— Будем надеяться, что ты прав, ибо даже сам Локи, сын Лаувейи, не смог бы перехитрить Квасира, прячась от богов.

Гьялар знал, что это правда, но они решили быть осторожнее, чем обычно был Локи. Под видом искателей совета они отправили Квасиру приглашение посетить их и быть их самым почётным гостем. У них, говорили они, есть много сложных вопросов, требующих ответа, таких, которые могли бы бросить вызов даже его обширным познаниям.

Квасир, мудрый, но честный и неподозрительный, согласился.

Не успел он прибыть, как…

— Теперь, брат! — крикнул Фьялар.

Они с Гьяларом набросились на Квасира и убили его быстрыми ударами.

— Мы должны скрыть это дело, — сказал Гьялар, — иначе мы можем навлечь на себя гнев Одина.

— Повесь его и сожми, — ответил Фьялар. — Раздави его плоть, чтобы вся кровь вытекла.

— Но у нас нет других сосудов, чтобы собрать её, только наши материнские сосуды для варки мёда.

— Будь по сему; мы сварим кровь с мёдом.

Они так и сделали и обнаружили, что смесь стала сильнейшим напитком, настолько могучим, что любой, кто выпьет его, будет наделён скальдическими дарами поэзии, рассказывания историй и пения саг и песен. Один лишь аромат этого хмельного мёда вдохновил Фьялара и Гьялара на создание искусного объяснения того, как Квасир умер.

— Его собственный разум и мудрость стали для него таким бременем, что он задохнулся от них, — сказали они богам. — Никто в Мидгарде не был достаточно учёным или образованным, чтобы задавать ему дальнейшие вопросы. Он не мог больше этого выносить.

И асы поверили им.

— Ха! — воскликнули они. — Мы сделали это! Пусть это станет концом распространения знаний и мудрости в мире!

Дабы легко проверить это, они сразу же отправились в дом соседнего великана по имени Гиллинг, известного как глупейшее из существ. Гиллинг, чьи сыновья выросли и ушли из родительского дома, жил со своей женой в каменном зале на берегу глубокого озера.

Само по себе это было достаточным доказательством глупости Гиллинга, так как он боялся холодных вод и не умел плавать. Но даже глупее этого был великан: у него была лодка... и понадобилось лишь мгновение уговоров, чтобы убедить его отплыть с ними на самую середину.

— Вы не затеваете какую-нибудь хитрость или уловку, не так ли? — спросил великан, гребя.

— Мы? — сказал Фьялар.

— Хитрость? — сказал Гьялар.

— Уловку? — продолжил Фьялар. — Ради чего?

— Чтобы украсть моё золото, — сказал Гиллинг.

— Ну, Гиллинг! — рассмеялся Гьялар. — Ты великан, а мы всего лишь двое цвергов. Видишь, какой ты большой и сильный по сравнению с нами!

— Нам обоим вместе не одолеть тебя в бою, — сказал Фьялар.

— Лучше бы так и было, — сказал Гиллинг. — Я слышал, что Квасир, мудрейший из людей, посещает эти земли. Когда он придёт сюда, я намерен поговорить с ним и получить его совет. Если я узнаю, что вы обманули меня, я раздавлю ваши черепа, как яичную скорлупу, в своих кулаках.

— Мы бы этого не хотели, — заверил его Гьялар.

— Это самое глубокое место в озере? — спросил Фьялар. — Вода там очень тёмная.

Гиллинг взглянул за борт и вздрогнул, несмотря на свой огромный размер. 

— Да. Здесь так глубоко, что даже я не могу достать до дна.

— Какая ужасная участь постигла бы тебя, если бы твоя лодка была повреждена, — сказал Гьялар.

— Если бы она дала течь, — сказал Фьялар.

— Если бы доски корпуса расходились.

Что, конечно же, братья уже позаботились сделать. Когда Гиллинг увидел, как вода хлынула внутрь, когда он почувствовал, как она плещется у его ног, его охватил безумный страх. Его метания разломали лодку в щепки. Фьялар и Гьялар ухватились за разбросанные обломки, но Гиллинг не подумал об этом, и вскоре великан ушёл под воду.

— Что ж, он всё ещё был глупцом, — сказал Фьялар.

— Теперь посмотрим, не глупее ли его жена, — ответил Гьялар.

После того как они пригребли обратно к берегу, Фьялар незаметно забрался на крышу каменного зала. Он затаился над дверью. Когда он был готов, Гьялар начал громкий и жалобный плач, вопя и причитая.

— Ах, Гиллинг, храбрый Гиллинг, его лодка разбита вдребезги! Он утонул в глубинах озера! Он мёртв! Ах, увы!

Услышав это, жена Гиллинга — ничуть не менее глупая, чем её муж — выбежала вон, вопя от горя. Не успела она переступить порог, как Фьялар столкнул вниз тяжёлый камень. Он ударил её по голове, и она умерла.

Они вернулись в свой дом, снова разбогатев золотом и драгоценностями, взятыми из дома Гиллинга. Это очень обрадовало их обоих, радовало до тех пор, пока один из сыновей убитых великанов не услышал об их участи и не пришёл отомстить.

В отличие от своих отца и матери, великан Суттунг не был глупцом. Он схватил цвергов, не слушая их мольб и оправданий. Он отнёс их не к глубокому озеру, а к каменистому морскому берегу, где холодные волны разбиваются, пена взлетает, а крики чаек звучат как вопли умирающих.

Войдя в прибой, Суттунг поставил Фьялара на один бесплодный скалистый островок, а Гьялара — на другой.

— Теперь у вас нет лодок, — сказал он им. — Теперь у вас нет обломков, за которые можно держаться. Когда поднимется прилив, посмотрим, как вы умеете плавать.

Затем он сел на выступ, скрестив свои огромные руки, и стал наблюдать.

Начался прилив, поднимаясь всё выше. Островки, на которых стояли Фьялар и Гьялар, становились всё меньше, и ещё меньше. Они отступили на самые высокие места, но прилив всё поднимался. Горькая солёная вода лизала их пальцы ног. Она лизала пятки и щиколотки. Она поглотила их ступни. Она намочила их колени.

Цверги, не в силах добраться до берега, начали умолять великана о пощаде. Они обещали вернуть сокровища Гиллинга, каждую монету, каждый лоскут.

— Я получу их в любом случае, — сказал Суттунг. — Они мои по праву, мои и моего брата, наше наследство.

Вода достигла их пояса. Волна чуть не смыла их с их ненадёжных насестов.

— Будь милостив! — кричал Фьялар.

— Пощади нас! — кричал Гьялар.

Морские брызги ударили им в лица, соль щипала глаза.

— Мы сделаем всё, что угодно!

— Мы отблагодарим тебя!

Они поскользнулись, их головы окунулись под воду, и они с трудом встали на ноги.

— У нас есть мёд!

— Волшебный мёд!

Гьялар закашлялся, Фьялар захрипел. Их руки беспорядочно били по воде.

— Мёд из крови Квасира!

— Мудрейшего и сведущего из всех людей!

Вода поднялась до их шей, до подбородков.

— Он дарует любому, кто выпьет его...

— ...дары скальда!

Вода поднялась до их губ, когда они встали на цыпочки.

— Поэзия! — взвизгнул Гьялар.

— Мёд поэзии! — взвизгнул Фьялар.

Следующая волна хлынула поглотив их. Но Суттунг протянул свою длинную руку и схватил цвергов за загривки, вытащив на берег в последнее мгновение, когда они почти наверняка утонули бы.

Мокрые, наказанные и униженные, они дрожали. Они привели Суттунга в свою пещеру, где вернули ему золото и драгоценности, взятые из каменного зала его отца. Они отдали ему три сосуда мёда.

Как только первый глоток коснулся его языка, великан понял, что приобрёл редкое сокровище. Он также понял, что цверги наверняка предадут его, несмотря на обещания, и убьют при первой же возможности.

Однако он обещал пощадить их... и он гордился тем, что был более честен, чем такие, как Фьялар и Гьялар.

Ещё один глоток мёда подсказал ему ответ. Он сковал их вместе железными ошейниками и сбросил у самых ворот Асгарда, дав знать, что вот они, убийцы мудрого Квасира, которых следует наказать.

Затем он спрятал три сосуда с мёдом в сердце горы Хнитбьорг, поставив дочь свою сторожить. Единственный проход к этому месту был настолько извилистым, что никто, не вкусивший мёда, не мог найти его, и только Суттунг знал дорогу.

Однако Один, Всеотец, заинтересовался и допросил цвергов перед наказанием — он превратил их в петухов, одного багряного, другого кроваво-красного, чьё зловещее пение должно было возвестить конец всех вещей, который люди называют Рагнарёк. Услышав их полную историю, Всеотец решил, что должен испить этот мёд — ибо Один всегда искал знаний и мудрости, пожертвовав своим глазом и провисев девять дней и ночей на древе у колодца Мимира.

Сначала он отправился к брату Суттунга, великану по имени Бауги, у которого было девять рабов для работы на обширных сенокосных полях. Один, переодетый, показал рабам точильный камень, который мог заточить их косы до острейшей кромки, делая работу быстрой и лёгкой. Каждый из них захотел его, и в ссоре они перерезали друг другу горлицы лезвиями.

Бауги, оставшись без работников, боялся, что не сможет убрать сено тем летом. Тогда Один, всё ещё в обличье, предложил ему сделать работу девятерых в обмен на глоток тайного мёда Суттунга.

— Над этим, — сказал Бауги, — я не властен... мой брат спрятал сосуды с мёдом глубоко в горе, где хранит их для себя, а стережёт его дочь. Как бы я ни хотел попробовать мёда сам, он отказывает. Он говорит, что поделился со мной половиной богатства наших родителей как законным наследством, но мёд был его собственной справедливой наградой за месть.

— Мы попросим его вместе, когда придёт зима, — сказал переодетый Всеотец. — А если он всё равно откажет, мы что-нибудь придумаем.

Когда пришла зима и Один сделал работу девятерых, они с Бауги пошли к Суттунгу. Они попросили его вместе, и он снова отказал.

— Ни капли, — сказал он им. — Ни глотка.

— Как тебе известно, — сказал Один Бауги, когда они покидали дом Суттунга, — у меня есть точильный камень, который затачивает любое лезвие до острейшей кромки.

— Да, — сказал Бауги. — Он очень пригодился тебе при рубке сена. Но я надеюсь, ты не предлагаешь злого умысла против моего брата.

— Нет, нет, — поспешил заверить его Один. — Я хотел сказать, что у меня также есть бур, настолько сильный, что может бурить отверстия в самом твёрдом камне, и предлагаю с его помощью проникнуть в сердце горы.

Бауги показался этот план хитрым, и они принялись за работу. Только когда они пробурили половину пути в склон Хнитбьорга, он остановился.

— Как это поможет нам? — спросил он. — Ты не маленький человек, я великан, а этот бур делает отверстие не шире моего большого пальца.

— Продолжай, — сказал Один. — Я знаю, что делать.

Не без некоторых сомнений Бауги так и сделал. Как только он начал гадать, не затеял ли его наёмник какую-то хитрость, наконечник бура пробился в пещеру в сердце горы. И как только бур вытащили, Один превратился в змею и быстро скользнул в отверстие.

Проклиная то, как его обманули, Бауги схватил змею за хвост, но промахнулся. В гневе он ударил буром по склону горы и сломал наконечник у самой рукоятки. Это заставило его проклинать ещё громче, но змея уже ускользнула далеко за пределы его досягаемости.

Один пробрался к сердцу горы. Там он нашёл три сосуда с мёдом. Там же он нашёл Гуннлёд, дочь Суттунга, стерегущую их. Один принял свой истинный божественный облик, гордобородый и красивый, с челом, сияющим мудростью, и единственным глазом, подобным драгоценному камню. Он быстро завоевал расположение дочери великана, и они заключили сделку. Три ночи он проведёт с ней, доставляя ей удовольствие всячески. Взамен она позволит ему сделать три глотка мёда.

Один нашёл это соглашение весьма приятным. Но когда пришло время ему делать глотки мёда, он не остановился, пока каждый глоток не осушил один из трёх сосудов до дна.

Бауги тем временем пошёл к Суттунгу и признался во всём. Суттунг сразу понял, что это должен быть кто-то из асов. И он сильно подозревал, кто именно.

— Один, — сказал он. — Что ж, он не украдёт у меня! Иди к отверстию, которое вы просверлили в горе, Бауги. Заткни его, закупорь, чтобы он не мог выбраться. Я буду ждать его у тайного выхода и схвачу, когда он появится!

Так они и сделали. Но Один, настолько переполненный мёдом, что он плескался внутри, предвидел ловушку Суттунга. Он принял облик орла и вылетел из Хнитбьорга так быстро, как могли нести его крылья. Великан, увидев это, тоже обратился в орла и бросился в погоню. Но он, неотягощённый, был гораздо быстрее.

Визжа от ярости, Суттунг полосовал острыми когтями, заставляя Одина бежать в отчаянном полёте. Они метались туда-сюда, ныряли и виляли, хлопали крыльями и парили. Перья вырывались из оперения Всеотца, кружась сухими листьями на ветру.

При каждом почти попадании смертоносных когтей Одина охватывал такой ужас, что мёд струёй выплёскивался у него из-под хвоста. Он падал грязными брызгами на землю; везде, где падал мёд, люди обретали подобие его дара и считали себя великими поэтами.

У ворот Асгарда другие боги услышали крики орлов и увидели эту дикую погоню. Один рассказал им о своём намерении, поэтому служанки Фригг бросились расставлять сосуды во дворе. Улль, сын Сив и лучший лучник среди асов, пустил стрелы в Суттунга, заставив того изменить курс. Побеждённый, он вынужден был вернуться в свою гору.

Вниз ринулся Один. Его клюв широко раскрылся. Из его глотки хлынул поток извергаемой жидкости, изрыгая в сосуды остатки мёда, который он выпил. Это был истинный скальдический мёд, незапятнанный и неосквернённый. Один разделил его между асами и дал порции тем, кого считал наиболее достойными его даров.

— И поэтому поэзию называют Кровью Квасира, — сказала Лодунг. — Или Мёдом Суттунга, Находкой Одина или Даром Одина, Сокровищем Хнитбьорга.

Она улыбнулась Офрадру своим беззубым ртом. Он, несмотря на усталость, внимательно слушал её рассказ, пока маленький огонь в хижине догорал до углей и золы.

— Мало кто задумывается о том, что сталось с теми великанами, — продолжала она. — О дочери Суттунга, в частности, которая предала собственного отца за три ночи в объятиях Одина.

— Только для того, чтобы бог осушил сосуды до последней капли мёда, — сказал Офрадр. — Хитрый трюк.

— Некоторые говорят, что она жила в тени горы, она и сын, рождённый ею. Каждый год она посылает своего сына найти кого-нибудь... скальда или поэта, рассказчика, певца саг и песен. Достаточно легко заманить их обещаниями состязания в доме ярла, а затем привести к её двери.

При этих словах Офрадр почувствовал, как его костный мозг, наконец отогревшийся, снова застыл. 

— Это плохая шутка, — сказал он.

— Действительно, было бы плохой, если бы я шутила.

Он перевёл взгляд с неё на раба. Раб ухмыльнулся жестокой, понимающей усмешкой.

— Ярл Торвальд... — начал Офрадр.

— Нет такого человека.

— Тогда... почему...? — Его разум, казалось, покинул его, оставив его бессвязно подбирать слова.

Она указала на заднюю стену своей хижины. Которую, как теперь видел Офрадр, распахнули, открыв проход, вырубленный в камне. Он вёл в пещеру, где ждали три сосуда, каждый наполовину полный.

— Каждый год дочь Суттунга варит новую партию мёда, надеясь заслужить прощение отца. Однако для этого требуется нечто большее, чем мёд.

Прежде чем Офрадр успел сделать хоть шаг к двери хижины, раб схватил его железной хваткой.

— Ты, конечно, не Квасир, — сказала Лодунг, которую он теперь знал как Гуннлёд, вынимая длинный острый нож. — Но ты сойдёшь.

Перевод Грициан Андреев, специально для паблика «Экстремальное Чтиво»