Ночь форматирования. Апгрейд семьи. Ласпи.

   Автобус Севастополь–Ялта останавливался по требованию.Час от города. 1,5 гривны. На человека. Оплата при выходе.Водителя надо было предупредить — крикнуть от двери: «На Ласпи!» — и он кивал, не глядя, и тормозил ровно там, где и тормозили все: на асфальтовой площадке у поворота. Серпантин. Вниз — семнадцать поворотов. Ноги устают быстро, потому что спуск — это другая усталость: не мышцы устают, а суставы, колени, голеностопы.

   Дорога — не асфальт, а грунтовка, укатанная, с колеями, и в колеях — камни, мелкие, острые, и пыль — мягкая, как пудра, и поднимается при каждом шаге, и оседает на ботинках, на штанах, на икрах, и к концу пути ты — серый от пыли, от колен вниз, будто вывалялся в муке. 

  Домик на Севастопольской — если это можно назвать домиком. Деревянный, одноэтажный, на высоких сваях - встал  на цыпочки, чтобы - лучше видеть море. Терраса — узкая, скрипучая. Летняя кухня - сзади — три шага в любую сторону. Две комнаты: в одной — три раскладушки, в другой — двуспальная кровать с железными спинками, да - накинутой поверх старым артековским покрывалом. Туалет — на улице, душ — из бочки, подогретой солнцем. Море — внизу, километра полтора пешком, по тропе, и тропа — каменистая, крутая, и идти — минут двадцать, и обратно — тридцать

 Сентябрь. Ласпи - пустой. Сезон — ушёл. На пляже: мы и дядька из Архангельска, который каждый день заплывает за буйки и возвращается - к обеду.

 Меня — звали Ира. Раньше. Сегодня — последний день, когда меня так зовут. Форматирование. Скоро.

 Ночь. Я лежу. Простыни — желтые - старые, и пахнут они будто их сушили на ветру, на солнце, на морском ветру, и ветер этот протащил их через можжевельник, через полынь, через сухую кору сосен, и всё это въелось в хлопок, и теперь лежит на мне.Окно — открыто. Море — слышно. Не шум — дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох, и пауза между ними — длинная, как между двумя мыслями, когда первая уже ушла, а вторая ещё не пришла, и в этой паузе — всё: запах соли,  йодистый, от которого щиплет в носу и хочется чихнуть, но не чихается, а хочется глубже втянуть, потому что соль — это жизнь, это кровь, это слёзы, и всё одно и то же, и запах можжевельника — горький, смолистый, густой, как варенье из шишек, которое бабушка варила, а я не любила, а теперь — вот — хочется, и чем-то ещё — тёплым, чужим, мужским, от чего внизу живота делается не то чтобы тепло, а как будто кто-то включил свет в тёмной комнате, и комната — моя, и свет — мой, но я не знаю, где выключатель, и боюсь, и жду, и жду, и жду.

 Николай - лежит рядом. Не касается. Ждёт. От него пахнет табаком — не сигаретным, а трубкой, сладковатой, как сено, перемешанное с мёдом, и мылом — хозяйственным, простым, от которого руки пахнут чистотой, не духами, а именно чистотой, и потом — ещё чем-то, чему названия нет, что просто — мужик, живой, тёплый, большой, с тяжёлыми руками, которые ничего не делают, а просто лежат рядом, и от этого — ещё страшнее, ещё слаще, ещё — ждёшь.

Я — Ира. Была. Восемнадцать. Рост — сто восемьдесят. Стопа — сорок первый, большая, широкая, с длинными пальцами, — как весло, как лопата, и весь мир  - видел эти ноги и говорил: «Не возьмут», и весь мир был прав, потому что ноги — мои, и они — большие, и я их ненавидела, и носила тридцать седьмой, втискивала, и пальцы гнулись, и ногти врастали, и кровь — под ногтем, чёрная, как чернила, и боль — тупая, ноющая, и я — терпела, потому что балет — это терпение, балет — это когда больно, а ты — улыбаешься, и все говорят — красиво, а ты — знаешь, что больно, и улыбаешься, и молчишь.

 Грудь — первый номер. Маленькая. Как у мальчика. Соски — бледные, почти белые, как будто не мои, как будто мне их пришили, а я забыла - зачем. Нос — большой, картошкой, и весь мир видел этот нос и говорил — не идёт, и весь мир был прав. Ресницы — пушистые, как у коровы, только корове идёт, а мне — говорили, что не очень. Волосы — блонд, короткие, стрижка — под мальчика, и парикмахер — тётя Зина, на Петроградской, — каждый раз говорила: «Девочка, ты бы отрастила, с такой внешностью — косу», и я — каждый раз — отвечала: «Коротко», и она — стригла, и я — смотрела, как падают на пол, на кафель, белый, холодный, на котором пахнет хлоркой и лаком для волос «Прелесть», — светлые, тонкие, мокрые пряди, и мне было всё равно, и мне было — всё равно — на всё.

 В балетное из студии - не взяли — тяжёлая, крупная, габариты не те, а я — стояла у станка, у деревянного, гладкого, отполированного чужими ладонями, и пах он лаком и потом, чужим, женским, кисловатым, и я — стояла, и тянула ногу, и выворачивала стопу, и учитель — с усами, как у моржа — говорил: «Грузная», и я — знала, что грузная, и плечи — сводила, и подбородок — втягивала, и казалась — меньше. И так — года три. И так — выросла — свернувшись. Как — креветка — в панцире. Как — кто-то, кто боится, что он — большой, и втискивает себя в маленькое, и живёт — маленьким, и дышит — маленьким, и ест — маленьким, и спит — маленьким, и любит — маленьким, и — всё — маленькое, кроме тела, а тело — большое, и — нельзя — спрятать, и — нельзя — уменьшить, и — можно — только — свернуться, и — я — свернулась.

 Трийодтиронин — розовые, мелкие, как бисер, по три вместо одной, и горло — после них — сухое, и сердце — быстрое, и пот — липкий, холодный, пахнущий не человеком, а таблеткой, химический, кислый, и тироксин — сверху, белый, большой, как аспирин, и фуросемид — перед репетициями, и после — в туалете, долго, и моча — тёмная, густая, и тело — теряет воду, и кожа — сохнет, и на локтях — шершавая, как наждак, и на коленях — тоже, и губы — трескаются, и заусенцы — на пальцах, и волосы — лезут, на подушке, на расчёске, в раковине, и я — собирала их с подушки — скатывала в комок — и выбрасывала, и думала: «Вот так — и меня — выбросят». Месячные — год как нет. Тело — решило, что я — не женщина. Что я — механизм. Что я — машина — для танца.  Машина — работает. И я — работала. Пока — не сломалась.

 Жить — не хотелось.Просто — не хотелось — жить. Как не хочется вставать, когда холодно и темно, и одеяло — тёплое, и не потому что хорошо, а потому что — всё равно — куда вставать. Так и жить — не хотелось. Не — туда. Не — сюда. Просто — не. 

 Эра — увидела. И - сняла. По четвертинке. Каждую неделю — ещё четверть. Три недели — тахикардия, и сердце — бьётся, как пойманная рыба, в сетях, в груди, и пот — льётся, с головы, со спины, между грудей, и руки — трясутся, и зубы стучат, и я — лежу, и подушка — мокрая, и простыня — мокрая, и я — пахну не собой, а болезнью, и Эри — сидит рядом, и гладит, и молчит, и пахнет от неё — валерьянкой, мылом, и — матерью, и я — засыпаю. Потом — отпустило. Тело — помнит. Тело — умное. Всё — помнит.

 Я лежу. Тело — большое, сильное, а внутри — всё сжато. Плечи — сведены. Подбородок — втянут. Привычка — казаться меньше. Балетная. Кожа — на локтях, на коленях — шершавая, и если провести пальцем — не по коже, а по наждачке, по шкурке, по тем старым доскам на террасе, от которых занозы, — вот так. Губы — трескаются, и кровь — на нижней, густая, тёмная, и я — облизываю, и вкус — железо, и соль, и — ничего. Тело — как доска: твёрдое, сухое, без мягкости. А женщина —  мягкая. Когда — течёт. Когда — пахнет. Когда — тело — река, и по ней — течёт, и берега — мягкие, и вода — тёплая. У меня — нет. 

Николай поворачивается. Не ко мне — к окну. Смотрит на море. Лицо — в профиль, и нос — его, с горбинкой, — освещён луной, ветом с моря, отражённым, и на скуле — тень, и — я — смотрю на эту тень, и думаю: «Какой он тёплый. Какой — настоящий. Не — как я». Потом — говорит. Тихо. Так тихо, что я — не столько слышу, сколько чувствую, как слова ложатся на кожу, как тёплый воздух, как — дыхание.

— Кира.

— Что?

— Кира. Тебя зовут — Кира. Ты — Кира.

— Почему — Кира?

— Потому что — красиво. Кира. Коротко. Как выстрел. 

 Я молчу. Сердце — стучит. Не от таблеток — от другого. От — чего-то. Чего — не знаю. Чего — не было. От — того, что — имя — новое, и — я — новая, и — старая — умирает, и — это — не страшно, и — это — так, и — я — жду, и — мне — хорошо. И — страшно. И — хорошо. Вместе.

— И фамилия — Иванова. Моя. Будешь — Кира Николаевна Иванова. Приемная дочь. Студентка. Красавица. 

— Я — не красавица. Нос — большой. Ноги — большие. Грудь — маленькая.

 Поворачивается. Ко мне. Не целует в губы. В — ключицу. Туда, где кость — выпирает, острая, под кожей, и кожа — тонкая, и под ней — пульс, бьётся, мелко, часто, и он — к нему — губами, и губы — тёплые, сухие, чуть шершавые, как наждачка, но — нежно, еле-еле, как будто боится — поцарапать, и я — вздрагиваю. Не от страха. От — неожиданности. Ждала — в губы, по-протокольному, как в кино, где все целуются в губы, и музыка играет, и глаза закрыты, и — красиво, и — пусто. А он — в ключицу. И — нет — музыки. И — есть — дыхание. И — есть — запах — его — табак, мыло, пот, тёплый, как хлеб, как печь, как дом, в котором не была, но — знаю, что есть. И я понимаю: это — не балет. Это — любовь.

 Руки — медленно. По плечам. По рукам. По бокам. Ладони — большие, тёплые, с мозолями — от руля, от гантелей, от жизни, и — от — чего-то — ещё, и — эти мозоли — шершавят — по моей коже, и — кожа — моя — чувствует, и — оживает, и — мурашки, мелкие, как от холода, но — не от холода, а от — тёплого, от — нежного, и — я — не двигаюсь, и — не дышу, и — жду. По животу — задерживается, потому что я — напрягаюсь, потому что живот — мой враг, живот — это тяжесть, живот — это «не возьмут», живот — это то, что я — втягиваю, с утра до ночи, втягиваю, и — не дышу, и — не ем, и — живу — втянутой. Он — задерживается и — гладит. Мягко. Тёплой ладонью. Кругами. Медленно. И — говорит:

— Живот — люблю. Тут — мягко. Хорошо.

 И — я — разжимаюсь. Чуть. Как — кулак, который — сжат — три года, и — пальцы — белые, и суставы — белые, и — нет — крови, и — вот — кто-то — разжимает — по одному — по пальцу — и — больно, и — хорошо, и — странно, и — я — разжимаюсь. Чуть. Потом — ещё. Потом — ещё.

 Долго. Очень долго. Руками, губами, языком. Всё — медленно. И — от него — пахнет, и — от меня — пахнет, и — запахи — смешиваются, и — получается — новый запах, которого — не было, ни у меня, ни у него, а — у нас, и — этот запах — пахнет — морем, и можжевельником, и — телом, и — женщиной, и — я — не знала, что женщина — пахнет так, и — я — не знала, что — я — могу — пахнуть — так, и — я — плачу, но — тихо, чтобы — не услышал, а — он — слышит, и — не — спрашивает, и — гладит, и — целует, и — долго, и — ещё, и — пока — не становится мягко. Пока — не становится тепло. Пока — не течёт. И — это — не — быстро, и — не — как — в кино, и — не — по — протоколу, а — как — река, которая — долго — была — запружена, и — плотина — старая, и — трухи, и — вот — вода — нашла — щель, и — потекла, и — сначала — тонко, и — потом — больше, и — потом — потекло. И — тело — моё — потекло, и — стало — мягким, и — тёплым, и — я — не доска, и — не — механизм, и — не — машина, а — река, и — течёт, и — берега — мягкие, и — вода — тёплая, и — я — живая.

Тогда — можно. Осторожно. Я — крупная, а внутри — узкая. Маленькая. Тело — большое, а — там — детская. Узкая. Тесная. Как — комната, в которую — давно — никто — не входил, и — пыль, и — сухость, и — воздух — спёртый, и — дверь — не открывалась, и — петли — заржавели. Больно. Первые секунды — больно, и я — задыхаюсь, не от боли — от страха, и — страх — пахнет, он — пахнет — холодным потом, и — старыми таблетками, и — трийодтиронином, и — всем, что — было, и — всем, что — делала — с собой, и — всем, что — делали — со мной, и — я — задыхаюсь, и — он — говорит: «Дышим». И — я — дышу. С ним. В такт. Вдох — он входит. Выдох — он задерживается. Вдох — дальше. Выдох — ждёт. И — дыхание — пахнет — морем, и — можжевельником, и — им, и — мной, и — нами, и — дышим, и — дышим, и — дышим.

Потом — отпускает. Боль — уходит. Как отлив. Как — таблетка — отпускает, когда — перестаёшь — пить, и — тело — трясёт, и — потом — отпускает, и — легче, и — легче, и — вот — отпустило. И — остаётся — тепло. Тяжесть. Движение. Море — в окне. Дышит. Я — дышу. Он — дышит. Вместе. И — запах — наш, и — простыни — белые, и — пахнут — не — бинтом, а — морем, и — солью, и — нами, и — можжевельник — в окне, и — ночь, и — тепло, и — внутри — тепло, и — снаружи — тепло, и — я — не — свёрнутая, и — не — втянутая, и — плечи — расправились, и — подбородок — поднят, и — дышу — глубоко, и — дышу...

Утром — просыпаюсь. Улыбаюсь. И — солнышко — в окно, и — море — дышит, и — простыни — белые, и — на них — пятно, и — пятно — коричневое, и — я — смотрю, и — думаю: «Это — я. Это — моя. Это — кровь. Моя. Женская. Вернулась». И — улыбаюсь. И — говорю — себе: «Я — женщина. Не — балерина. Женщина». И — нос — большой. И — ноги — большие. И — родинка — тут. И — всё — моё. И — всё — люблю. И — всё — пахнет — морем, и — можжевельником, и — им, и — мной, и — утром, и — жизнью.

Встали. Чай — на террасе. Сухари — из Севастополя, в пакете. Море — внизу, серое, спокойное. Николай курит. Я — нет. Бросила. Вместе с таблетками.

— Коля.

— Кир.

— Я хочу сказать. Про маму.

Николай смотрит. Ждёт.

— Мама. Инга. Инна. Инна — лучше. Можно — Инна? Нет — Ина. Коротко. Как Кира. Как Эра.

— Ина.

— Ина. Пять лет — без мужчины. Пять. После отца. Отец ушёл. Пять лет одна. Работает. В Банке. Спит. Ест. Не любит. Не любит себя. Не любит никого. Сухая. Как я. 

Я плачу. Некрасиво. Нос краснеет, глаза мокрые, губы трясутся. Сопли — в ладонь. Вытираю полотенцем. Морским, жёстким, пахнущим солью.

— Дай ей - мужчину. Смысл. Любовь. Тело. Пять лет без — это как жить в режиме энергосбережения. Как телефон, у которого батарея села до одного процента, и он уже не звонит, а просто тихо вибрирует, когда кто-то пытается до тебя достучаться. Она красивая. Ей - сорок пять. Стройная. Русые волосы. Просто забыла, что она живая. Что она женщина. Может родить. Хочешь?

Николай молчит. Курит. Море дышит.

— Сделай как мне. Не быстро. Окно - открытое. Море  - слышно. Она слышит море — и расслабляется. Я знаю. Эра сказала. Проверено.

— Раздевай ее медленно. Она стесняется. Возраста. Говори, что красивая. Говори конкретно: «Руки люблю. Вот тут родинка — люблю». Она поверит. Постепенно.

— Не сразу.  Значит, долго. Очень долго. Руками. Губами. Языком. Пока не станет мягкая. Пока не потечёт. Тогда можно. Она рожала. Значит - не больно. Сливай в нее. Не спрашивай. Она хочет ребенка. Дай ей себя. Она станет твоей. Семьей.Нашей.

Николай тушит сигарету. Смотрит.

— И не целуй в губы. Первый раз. В губы — потом. В губы — это уже мне. Можно. Ей - потом будет. Когда привыкнет. А первый раз — в шею. В ключицу. Она этого не ждет. Она ждет - в губы.... А ты — в ключицу. Тогда поймёт: это не  сопровождение ЦК. Это  - любовь.

Пауза. Долгая. Чай остыл. Море дышит.

— Иди, — говорю.

  Николай встаёт. Стул — скрипит. Терраса — скрипит. Доски — горячие, от солнца, от сентября, от этого последнего тёплого дня. Он идёт. Не оглядывается. Знает — куда. Домик — маленький. Четыре шага по коридору. Мимо раскладушки. Мимо моего рюкзака. Мимо банки с чаем, которую Эра оставила утром, уезжая на экскурсию. С Верой и Соней. Дверь — в комнату Ины. Прикрыта. Не заперта. Ина — не запирает. Ина — ничего не запирает. Ни дверей, ни себя. Просто — не открывает. Это — не замок. Это — тишина. Разница — существенная.

Николай — толкает дверь. Ладонью. Тихо. Дверь — говорит: «скрип». И — тишина.

Я — стою. За стеной. Стена — тонкая, фанерная, дачная, из тех, что пропускают всё: звук, свет, чужое дыхание. Прислоняюсь — спиной. Фанера — тёплая. От солнца. От — того, что за стеной — происходит.

Слышу.

Сначала — ничего. Тишина. Такая густая, что в ней — слышно, как море дышит за окном. Как чайки — молчат. Как можжевельник — потеет смолой.

Потом — шаги. Тихие. Босиком. Николай — снял обувь. Знает. Я — учила.

Потом — голос. Его. Низкий, тихий, как из-под воды.

— Ина.

Молчание.

— Ина. Можно?

Молчание. Долгое. Я — слышу, как сердце — моё — стучит. В фанеру. В стену. В — Ину. Как будто через стену можно передать. Что угодно. Только не страх.

Потом — шорох. Ткань по коже. Ина — повернулась. На кровати. Простыни. Шуршат. Кровать — скрипит. Один раз. Тихо.

— Коля?

— Коля.

— Зачем — пришёл?

— Чай — остыл. Терраса — скрипит. Море — дышит. Я — пришёл.

Пауза. Я — слышу. Как — дышит Ина. Часто. Потом — реже. Потом — длинно. Как — учили. Как — я — учила. Через — стену. Через — фанеру. Через — пять лет.

Потом — тишина. Другая. Не пустая. Полная. Как — пауза между двумя нотами, когда первая ещё звучит, а вторая — ещё не родилась, и в этой паузе — всё.

Потом — голос. Его. Тихий.

— Руки — люблю. Вот тут — родинка. Люблю.

Я — улыбаюсь. Сквозь — слёзы. Сквозь — стену. Он — слушает. Он — помнит.

Тень — на стене. В щели — между дверью и косяком — полоска света, жёлтая, от лампы. И в этой полоске — тени. Две. Одна — высокая, широкая — Коля. Другая — маленькая, узкая — Ина. Сначала — отдельно. Потом — ближе. Потом — вместе. Тень — одна. Длинная. Как — дерево. 

Шорох. Простыня. Хлопок. Шуршит. Как — бумага. Как — страницы. Как — кто-то — перелистывает.

— Дышим, — говорит Коля.

— Дышим, — шепчет Ина.

И — я — слышу. Как — дышат. Вместе. В такт. Вдох — длинный, как отлив. Выдох — короткий, как прибой. Вдох — он входит. Выдох — она — выдыхает. Вдох — дальше. Выдох — ждёт. Дышим. Дышим. Дышим.

Тень — на стене — качается. Медленно. Как — лодка. Как — маятник. Как — море. Тени — две — стали — одна. И качаются. И — не расцепляются.

Я — стою. Спиной — к стене. Фанера — тёплая. Дрожит. От — дыхания. От — движения. От — того, что — за стеной — Ина — живая. Впервые — за — пять лет. Живая.

Потом — звук. Тихий. Не — стон. Не — крик. Вскрик. Короткий, как у птицы. Как — у меня. Когда — первый раз. Когда — больно. Когда — пять лет — закрыто, и — вдруг — открылось.

Потом — тишина. Потом — смех.

Ина — смеётся. Громко. Как — девочка. Как — я. Как — пять лет назад. До — всего. До — развода. До — отца. Шепот: 

--Я хочу родить от тебя. Я не предохраняюсь.Никогда.

Я — стою. Улыбаюсь. Слёзы — на щеках. Соль — на губах. Не — от моря. От — счастья. Но — одно и то же.

Тень — на стене — не качается. Лежит. Две — в одной. Тихо. Сплетённые. Как — корни. Как — ветки. Как — пальцы.

—  Родной, — шепчет Ина.

Я — стою. За стеной. Прижавшись — спиной. Слышу — дыхание. Ровное. Двух. Спящих. Или — не спящих. Просто — живых. Просто — вместе.

Море — дышит. За окном. За стеной. Везде. В нас. Соленое. Теплое. Пахнет. 

Кира рассказывала Эре:

— Я — на шухере стояла.

— Что?

— На шухере. У — кабинки переодевания. Где — Ина с — папой. Братика мне делали.

Говорит — «папой». Естественно. Без — стыда. Без — паузы. Без — кавычек. Как — слово, которое — всегда было. Не — присвоенное. Не — чужое. Просто — папа. Как — якорь. Как — море. Как — Кира. Как — Ина. Как — Эра.

— Стояла — и — слышала. Как — Ина — дышит. Сначала — часто. Потом — реже. Потом — длинно. Потом — тихо. И — засмеялась. Ина — засмеялась. Громко. Как — девочка. Как — я. Вышла - с запахом. Потом - уплыли с папой - в море. К буйкам.

— Кира — рада. Ина — рада. Эра — рада. Все — рады. Система. Семья. 

Море — дышит. Можжевельник — пахнет. Терраса — скрипит. Три — женщины. Один — мужчина. Один — якорь. Одна — система. Через неделю — мы с детьми и Эрой - уехали. Ина с Кирой — осталась. Когда вернулись — другие. Распрямившаяся. Кожа — мягкая. Смеются. Громко. Часто. 

 Эрика вспоминала тот сентябрь в Крыму — и каждый раз ловила себя на мысли, что именно тогда всё и сложилось. Не громкими словами, не решительными поступками, а тихой добротой Николая. Когда экскурсионный автобус  из Коктебеля через день остановился у  поворота на Ласпи, солнце уже садилось, Эрика вышла первой, оглянулась на дочерей, увидела Николая. Он стоял, обняв Ину за талию — по‑семейному, просто, будто так было всегда, ждал. Семью.

  Если женщины решили. То - они сделают.  Не спрашивая. Ина вернулась с  двумя полоскми. Из Ласпи. Кире  - врачи поставили ВМС. Надо почистить организм от дряни - пару лет. Бегать. Учится. Ина оплатила ей учебу в БМИТ. Институт  туризма. 

 Быстро поменяли. В доплату - оставили финский гарнитур нашим бывшим соседям. Свою двушку у "Елизаровской" — на восемьдесят вторую, третий этаж, Ленинский проспект, 84, корпус 2. Тот же дом, тот же подъезд, через стену от восемьдесят четвёртой — все теперь Ивановых. Дом — семнадцать этажей, кирпично-монолитный, крепкий, тёплый, с консьержем и чистыми парадными. На этаже — пять квартир, просторный общий коридор, два лифта. Соседи — тихие, семейные. Друзья.

  Шестьдесят один и девять десятых метра. Две комнаты — пятнадцать и шестнадцать с половиной. Кухня — десять и восемь. Раздельный санузел. Два балкона. Балкон — на Ленинский, на запад, вечером — закат. Потолки — два и семь. Стены — кирпич, толстые, звук не пропускают.  Кухня — не просто комната, а узел, где сходятся все линии их совместной жизни. Узкая, вытянутая, с окном, выходящим на внутренний двор, где летом цветёт жасмин, а зимой висит иней на проводах. Здесь пахнет не только едой — здесь пахнет привычкой, памятью, спорами и примирениями.Выходной.Все дамы — здесь. В полном составе. Как на военном совете, только вместо карт — разделочные доски, вместо приказов — шёпот над кастрюлей, чтобы не разбудить детей.
 Эра стоит у плиты — величественная даже в халате, с полотенцем на плече, как с мантией. Она помешивает борщ, и каждое движение у неё — как лекция: «Свёклу надо пассеровать, а не кидать сырой. Иначе цвет уйдёт, и будет не борщ, а суп с намёком». Голос у неё громкий, уверенный, будто она не про борщ говорит, а про устройство вселенной. И, может, так и есть.

 Ина — у раковины. Моет зелень, режет ровно, без суеты, как будто подписывает платёжное поручение: каждый стебель — на своём месте. Она не спорит с Эрой, но и не соглашается молча. Просто делает по‑своему. «Я кладу укроп в самом конце, — говорит она, не оборачиваясь. — Чтобы он пах, а не сварился». И в этом её тихая правота: она знает, что вкус — это не только процесс, это ещё и момент. Тот самый, когда всё складывается.И в этом слове — вся кухня. — Так, — говорит Эра, пробуя ложкой. — Ещё пять минут. Пусть настоится.

— Пять минут, — кивает Ина. — Я пока салат доделаю.

— Я чайник поставлю, — тихо говорит Вика.— А я… — Кира замирает на секунду, будто прислушивается к себе, — я просто посижу. Пять минут. Можно?

И все смотрят на неё. Не с удивлением, а с пониманием. Потому что знают: бывают моменты, когда даже вихрю нужно остановиться.

— Можно, — говорит Ина. Мягко. Почти нежно. Впервые за вечер.

— Садись, — добавляет Эра. — Ложку дам. Первую пробу будешь делать. Официально.

Кира садится. Тяжёло, будто сбрасывает с плеч невидимый рюкзак. Берёт ложку. Пробует. Кивает. «Хорошо, — говорит. — Очень хорошо. Как… дома». Дом — не там, где все чисто. Дом — там, где тебя ждут, где спорят из‑за укропа, где дают первую ложку, где знают, что тебе нужно пять минут тишины, и не лезут с вопросами.

Паспорта — поменяли. Обе — Ивановы. Ира стала Кирой — Иванова Кира Николаевна. Николаевна — от Коли. Не по отцу — по человеку, который дал имя, фамилию и смысл. Жизни. А Инга — Иванова Ина Францевна. Францевна — от отца, которого не помнит, но отчество — носит, как носят старую вещь: не потому что нравится, а потому что — единственное, что осталось. Паспорта — новые, фотографии — свежие. В паспортном столе — на проспекте Ветеранов — женщина за стеклом посмотрела на обеих, на фотографии, на справки, на свидетельства, и — молча выдала. Не спросила. Может — поняла. Может — не захотела спрашивать. Питер. Тут — не спрашивают.

 Ина  - работает. Помощником управляющего. В банке «Санкт-Петербург» — БСПБ, как все зовут. Крупнейший частный банк — ещё в девяностом, третьего октября, под номером четыреста тридцать шесть. В отделении на Невском, сто семьдесят восемь. Туда — двадцать минут на автобусе от Ленинского. Беременность переносит - легко.

— Помощник управляющего — это — кто? — спросила Эра. В первый день. За шампанским - новоселье!.

— Это — кто — всё делает, что управляющий — не хочет. И — половину того, что — хочет. И — всё то, что — не успевает. А на интервью — говорят: «эффективный менеджмент». В жизни — говорят: «Ина, разберись».

Эра и Кира — засмеялась. Ина — тоже. Громко. Как — девочка. Как — в Ласпи. Когда — засмеялась — впервые. После — пяти лет. Когда забеременела. Влет. В один день.

 Инна - Ина. И Ира - Кира.

 Ина — распрямилась. Тело — помнит. Тело — умное. Всё — возвращает: влагу, мягкость, цикл. Волосы — русые,  мягкие. Очки — тонкие, в металлической оправе, на кончике носа. Надевает — когда пишет. Стрейч — носит. Джемпера. Простые. Тёплые. Цвет — зелёный, бежевый, чёрный. Знает — что идёт.

Лицо — округлилось. Скулы — обозначились. Подбородок — неострый, неугольный. Нос — мягкий, не портил, а оберегал: делал лицо живым, своим. Глаза — зелёные, с серым, умные, быстрые, с морщинками — от смеха. Внешне — спокойные, а внутри — вибрация: тонкая, нервная, живая. Как натянутая струна. Не драма. Не надлом. Внимание. К каждому. К каждому слову, взгляду, вдоху. Русые волосы, светлые глаза. Ничего лишнего. Ничего накладного. Простое, милое, открытое лицо.

Рост — сто шестьдесят девять. Стройная. Девичья фигура — сохранилась. Грудь — второй номер. Плечи — широкие, но не мужские. После пяти лет свернувшись — расправилась. Как папоротник. После дождя.

Сорок пять. Выглядит — на тридцать восемь. Не из-за кремов. Из-за Коли. Из-за нас. Из-за того, что любит. И любима. Пока женщину любят — она живая. Эра — сказала. Эра — знает.

Вечер. Вторник. Питер — серый, тёплый. Двор — лужи, листья, детская площадка — пустая. Окно третьего этажа, квартира восемьдесят четыре — светится. Жёлтый свет. Не лампой. Торшером. Ина — не любит верхний свет. Говорит: «Верхний свет — как в банке».

  Эра — с детьми. Дети - выросли. Вика - 19 лет и Соня — 15 в квартире восемьдесят четыре, через стену. Дочитывает им любимого  Экзюпери, целует обеих, выключает свет. Тихо. Спят. Эра — выходит. Запирает дверь. По коридору. Мимо лифта. Мимо лестницы. Через площадку — к квартире восемьдесят два. Двадцать шагов. Дверь — не заперта. Ина — не запирает. Знает, что Эра — придёт. Консьреж внизу - не страшно. 

 Соня и Эрика. Петербург.

 Эра родить. Не сможет. Больше. Ждет. От Ины. Она - на 10 лет моложе. Беременна. Счастлива. Потом - от Киры. Как выучится. Кира сделала на лобке - татуху. Цветную. Под трусиками. Не видно: "Кира Иванова. Любить сюда". И стрелку - вниз. Решили. Все. Пусть детей будет - сколько получится. Все  - общие.Место на двоих - приготовлено. Комната в 84 квартире - ждет. Детскую. Сделала. Ина. Методично. И себе - диванчик. чтобы - не мешать. Спать. Всем. В декрете.

  Эра — входит. В халате. Белом. На голое. Тело. Снимает тапочки. Босиком — по тёплому паркету. Проходит — в комнату. Кровать — во всю. Комнату. Четыре на два с половиной. Белые простыни. Торшер. Окно — на Ленинский. Фары — внизу, по мокрому асфальту.

— Ин, Кира — спит?

— Спит. На экзамене — устала. 

— Коля?

— Душ. Сейчас — выйдет.

Эра — садится на край кровати. Трогает — простыню. Хлопок.  Улыбается.

— Ина. Кровать — во всю комнату.

— Во всю. Чтобы — всем. Вместе.

— Как — в Ласпи.

— Как — в Ласпи. Окно — открытое. Море — слышно.

— Море — не слышно. Ленинский — не Ласпи.

— Море — здесь. Внутри. Слышишь?

Эра — слушает. Тихо. Долго. Потом — кивает.

— Слышу.

Коля — выходит. Полотенце — на бёдрах. Капли — на плечах. Видит — Эру. Улыбается. Не губами. Глазами.

— Эра.

  Кира — спит. На краю. Раскинулась — руки, ноги, сорок первый — вылез из-под одеяла. Большой нос — сопит. Пушистые ресницы — дрожат. Рядом — Ина. Свернулась — калачиком, голова — на плече у Киры. Маленькая, тёплая, очки — на тумбочке. Без очков — лицо — другое: мягче, моложе, открытое. Губы — чуть приоткрыты. Дышит. Ровно.

 Коля — ложится. С другого края. Эра — между. Не в середине. Рядом с Колей. Голова — на его плече. Рука — на животе у Ины.Нога  - на Николае. Ина — во сне — придвигается. Ближе.К Эре. 

Четверо — на кровати. Одно одеяло на всех Белые простыни. Торшер — выключен. Окно — приоткрыто. Ленинский — шумит. Дождь. Машины. Не море. Но — система. Семья. Якорь.

Все — спят. Эра — закрывает глаза.

  Кровать Ина — сделала на заказ. Пятнадцать метров — и кровать — во всю.  Матрас — один, сплошной, на деревянном каркасе, низко — тридцать сантиметров от пола. Простыни — белые, хлопок, накрахмаленные. Подушки — четыре. Одеяло — одно. На всех. Каркас — заказала у столяра на Софийской. Ходила — выбирала дерево. Сосна. Не лакированная. Просто ошкуренная, тёплая, пахнущая лесом. Столяр — пожилой, татарин, спросил: «Кровать — для кого?» Кира сказала: «Для семьи». Он — не переспрашивал. Сделал. Доставил. Собрал. За бутылку и пять тысяч.

  Вторая комната — шестнадцать с половиной метров. Книжные шкафы — три, вдоль левой стены, от пола до потолка, Икеа, «Билли», светлый бук. Собирали вдвоём — Кира держала, Николай крутил шуруповёрт. Полки — забиты. Вверху — Эрины: монографии, журналы «Государство и право», «Право и политика», стопки оттисков, папки с корешками на русском, казахском, узбекском — вырезки, переводы, комментарии. 

  В середине — Колины: Шукшин, Вампилов, словарь Ожегова в мягком переплёте, кодексы — уголовный, гражданский, семейный, — всё в прошлогодних редакциях, с закладками из билетов на автобус. Внизу — Кирины: учебник по микроэкономике, матанализ в двух томах, «Банковское дело» под редакцией Лаврушина, англо‑русский финансовый словарь, тонкая тетрадь с конспектами — мелким, аккуратным почерком, как у Ины. А рядом — ещё одна стопка: путеводители, карты, брошюры с логотипами турфирм, «Lonely Planet» на английском, «Baedeker» на немецком, потрёпанные, с загнутыми уголками и пометками на полях. 

 На верхней полке — «Маленький принц» в твёрдой обложке. Эрин. На ночь. Детям. Запах — бумаги. Старой, типографской, кисловатой. Иногда — хулиганства: Эра оставляет между страниц засушенный лист можжевельника, Кира — обёртку от «Сникерса», Коля — автобусный билет с цифрами, складывающимися в «счастливые». Ина — не выбрасывает. Пусть.

  Стол — дубовый, тяжёлый, с одной тумбой. На столе — компьютер. Самый новый: Pentium III, семьсот тридцать три мегагерца, ядро Coppermine, двести пятьдесят шесть килобайт кэша, шина сто тридцать три мегагерца. Память — сто двадцать восемь мегабайт SDRAM. Винчестер — двадцать гигабайт. Видеокарта — NVIDIA GeForce 256, тридцать два мегабайта. Монитор — Samsung SyncMaster 753DF, семнадцать дюймов, ЭЛТ, трубка плоская, «DynaFlat». Башка — тяжёлая, как якорь. Когда работает — гудит, мерцает, и в темноте комната дышит голубым, как от телевизора. Ось — Windows 2000 Professional. Коля поставил сам, из коробки, за полтора часа, матерясь на драйверы. Ина сидела рядом, подавала отвёртку, делала заметки в блокноте и приговаривала: «Эффективный менеджмент». Кира — спала на раскладушке, в соседней комнате, и проснулась, когда загудел кулер.

  Купили — в «КЕЙ» на Васильевском. Привезли — на «Газели». Внесли — вчетвером: Коля, Кира, Ина и сосед из восемьдесят третьей, Гоша, который вызвался из любопытства и ушёл, когда понял, что  на чай - не будет. Цена — около сорока тысяч рублей. Ина — заплатила. С карточки. Из банковской премии. Эра — обняла, прямо в коридоре, при Гоше. Ина — не отстранилась. 

  За столом — расписание. Не писанное. Живое. Днем — Кира.  Конспекты, лекции, рефераты. Сидит — босиком, ноги на тумбу, сорок второй — свисает, большой нос — в экран. Печатает — двумя пальцами. Быстро. Компьютер — гудит, монитор — мерцает. Кира — грызёт «Сникерс» и ворчит, что «макроэкономика — это макротерпение». А потом — листает путеводители, бормочет немецкие фразы, морщится на склонения, шепчет: «Слова идут строем, а я — не строевая».

  Кира учится. В Балтийском международном институте туризма — БМИТ, как все звали. Основан в восемьдесят восьмом — первым в Петербурге как профильный туристический. Негосударственный, но с государственной аккредитацией. На Петрозаводской, тринадцать, у Чкаловской, в старом кирпичном здании с высокими окнами и гимнастическим залом на первом этаже. Кира - звезда брейка института.Кира — бакалавриат. «Международный туризм». 

 Профиль — туроператорская и турагентская деятельность, въездной и выездной туризм, два иностранных языка. Английский — свободно, Кира схватывала на лету, как всё, что было живое и настоящее. Немецкий — через боль, потому что грамматика — не живая, а мёртвая, как таблица. Преподаватели — от бывших гидов «Интуриста» до действующих директоров турфирм, которые приходили вести пары прямо из офиса, с бейджами на шее и телефонами, которые тогда назывались «трубками».

 Учится — серьёзно. С аппетитом. Ест — всё. Мясо, масло, хлеб. Тело — набирало вес. Не жир. Массу. Кость. Мышцу. Ноги — стали ещё больше. Сорок первый — стал сорок второй. Кира — смеялась: «Ноги — растут быстрее, чем мозги. У меня — хотя бы — мозги — догоняют». Месячные — вернулись. Через полгода. Тело — умное. Помнит.

 Учится — и работает. В «Неве», турфирме на Рубинштейна, в трёх минутах от БМИТ. Ведёт группы — по центру, по дворцам, по рекам и каналам. Английская речь — льётся. Немецкая — рубится, но — идёт. Туристы — слушают, Кира — рассказывает: про Растрелли, про сфинксов, про Медного всадника... 

  Вечером — Николай. Пишет. Ходатайства, характеристики, доклады для судей. Руки — на клавиатуре, щедро, широко, как на аккордеоне. Монитор отражается в глазах — синих, усталых, с сеткой красных сосудов. Печатает быстро, но с ошибками. Потом правит. Потом печатает заново. Кира смеётся: «Папа, ты „ходатайство“ через „а“ пишешь». Николай: «Юридически — правильно». Кира: «Орфографически — нет». Николай: «Орфография — не моя юрисдикция».

 Ночью — Ина.  В  стрингах и тапочках с белыми помпонами. Голая. Отчёты. Проверяет. Бухгалтерские балансы, кредитные заявки, протоколы заседаний. Очки — на кончике носа. Калькулятор — рядом, на бумаге, потому что не доверяет электронному. Вычитает в столбик. Подчёркивает красным. Коля смотрит, молчит, улыбается. Кира спит. Ингда - ее  работа прерывается охами и смехом. После.

 Под утро — Эра - комната — её. Закрывает дверь. Включает торшер — не верхний. Садится в Колино кресло. Босиком. В халате. Набирает. Докторскую: «Правовое регулирование интеграционных процессов в странах СНГ: проблемы унификации и коллизии национальных законодательств». Текст идёт. Пальцы — быстрые, лёгкие. Тонкие, длинные, с коротко стриженными ногтями.Маникюр - бесцветный.

 Экран мерцает. Синий. Голубой. Бумаги на столе — стопкой. Книги раскрытые, с закладками. Папки с вырезками: «Ведомости», «Российская газета», «Казахстанская правда», «Правда Востока». Цитаты — карандашом, на полях. Кружка — остывший чай. Лист можжевельника — между страниц. Печатает. Строка за строкой: «В условиях разноскоростной интеграции ключевым фактором становится не формальное совпадение норм, а наличие механизмов преодоления коллизий — от прямого применения международных договоров до создания наднациональных арбитражных площадок…»

 Пауза. Смотрит в окно. Ленинский. Фары. Дождь. Не море. Потом открывает. Печатает. Удаляет. Стирает. Пишет заново. Академично. Печатает до рассвета. Потом сохраняет. Выключает. Монитор гаснет. Комната темнеет. Запах бумаги, можжевельника, остывшего чая. И хулиганства: между страниц 403‑й страницы сборника «Законодательство стран СНГ» — обёртка от «Сникерса». 

 Эра встаёт. Проходит по паркету. Босиком. К кровати. К Коле. К Ине. К Кире. Снимает халат. Ложится. Под одеяло. Кладет ногу на Колю.  Закрывает глаза. Засыпает.Семья.

2002. Март. Улица Роз, 82

Две тысячи второй. Март. Кира — на втором курсе. Беременна. Шесть недель. Тест — две полоски. Сидит на унитазе, в восемьдесят второй квартире МЖК, и плачет. Не от страха — от счастья. От неожиданности. Тело — получило. Тело — решило. Без разрешения.  Само. В январе сняли ВМС.

— Папа.

— Кир.

— Папа. Я — беременна.

Николай — молчит. Долго. Потом берёт её за лицо. Обеими руками. Целует — в лоб. В нос. В оба глаза.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Якорь.

 Кира берёт академический отпуск. Осенью На год. Ина — берёт ипотеку. Валютную. В своём банке — БСПБ. Вторичка. Цена — двадцать шесть тысяч долларов. Ипотека — на десять лет. Аннуитет. Ина — платит. Дисциплинированно. Каждый месяц — одно и то же число, одно и то же время. Без напоминаний. В отделении на Невском, сто семьдесят восемь, у той же стойки, где принимают клиентов. Улыбается кассиру — коротко, по-деловому. Кассир кивает — уважительно. Знает: Иванова - платит всегда.

  Киру отправили. В Сочи.  На лето. В двушку на улице Роз. Вместе с Эрикой и Соней. С  Эркой. Эра — спит на раскладушке. Дети — на матрасах, на полу. Мебель — выбирают. Долго, по сантиметрам. Кира сидит на табурете, ноги не достают до пола, живот ещё не виден, но она уже держит его рукой, будто боится расплескать.

— Диван — не надо, — говорит Эра. — Диван — это гости. А у нас — дети. И кровать. Одна. Большая. Но тут — не влезет.

— Кровать, — шепчет Кира. — Узкую. Не длинную. Чтобы ноги свисали. Мне так нравится.

Выбрали. Узкую. Единственную.Простыни — белые. Хлопок. Не накрахмаленный — тут не надо. Тут воздух сам всё разглаживает.

 Квартира — в доме, который все знают. Девять этажей, девять подъездов, девять лифтов. Первый дом в Сочи с лифтами — местные звали его «лежачим небоскрёбом». Блочный, крепкий, с толстыми стенами, которые держат прохладу даже в июльскую жару. Потолки — три метра. Квартира — двадцать восемь метров. Маленькая, но не тесная. Потому что пустая. Потому что - своя.

Окна — на юг. Утром солнце бьёт прямо в стекло, и комната становится золотой. Вечером — тени от платанов ложатся на пол, как длинные пальцы. Кира любит эти тени. Смотрит на них и думает: «Это руки дома. Держат».

 Рядом — вокзал. Триста метров. Слышно, как поезда гудят. Иногда — ночью — этот гудок будит Киру, и она улыбается. Потому что это значит: кто-то приехал. Кто-то нашёл дорогу. Утром — Кира садится на подоконник. Ноги — босые, ступни широкие, сорок второй размер. Смотрит на платаны. На то, как свет ложится на листья. На то, как тени бегут по тротуару. Тихо. Спокойно.

Эра подходит. Ставит чашку чая. Садится рядом.

— Тут — система, — говорит Эра. — Ты. Я. Дети. Коля. Ина. Всё на месте.

Кира кивает. Пьёт чай. Смотрит на деревья.

Расставляют. По миллиметрам. Раскладушку — к окну. Матрас — на пол. Кровать — вдоль стены. Шкаф — в угол. Стол — у двери, чтобы не мешал. Стул — один. Табурет — один. Всё простое. Всё крепкое. Всё — чтобы жить.

Дети бегают. Топают. Смеются. В коридоре эхо — как в тоннеле. Кира слушает и улыбается.

— Тут хорошо, — говорит она. — Тут — наше.

Эра кивает.

— Наше, — соглашается.

Вечер. Солнце садится за крыши. Тени становятся длиннее. Платаны — чёрные. Вокзал — светится огнями. Поезда — уходят. Кто-то уезжает. Кто-то приезжает. Жизнь — движется.

Кира закрывает глаза. Дышит. Улица Роз. Платаны. Окно. Дом. Семья.

2003. Осень.Москва. Ноябрь. 

 Гостиница «Россия» — махина из бетона и советской гордости, от которой пахнет хлоркой, варёной капустой и имперским величием, давно отжившим, но не желающим выветриться. Николай живёт здесь третий год. Комната на четвёртом этаже, окно на Зарядье, вид — на стройку, на котлован, на грязь, на великую стройку нового века, из которой пока только грязь и котлован. В ванной — горячая вода, но ржавая. На тумбочке — пачка «Кэмела», недопитый стакан остывшего чая и папка. 

 В папке — законопроект. Сто семьдесят седьмой. «О страховании вкладов физических лиц в банках Российской Федерации». Принят Госдумой двадцать восьмого ноября. Одобрен Советом Федерации десятого декабря. Подписан президентом — двадцать третьего. Пятьсот страниц: правовые основы, финансовые основы, организационные основы, фонды, взносы, выплаты, страховые случаи, лимиты, сто тысяч рублей — потолок, потом поднимут. Коля читал. Коля правил. Коля - проталкивал. 

  В команде. В системе. Маленький винтик в большом механизме, который должен был защитить народ от самого народного бедствия — от банка, который лопнул, и от вкладчика, который остался, и от денег, которых нет. Сто тысяч рублей. Компенсация. Если банк — лопнул. Если вклад — был. Если человек — пришёл. Если человек — доказал. Если — система — работает. Большое «если». Коля — отвечал за «если». 

 Звонит Кира. Сочи. Каждый вечер. В девять. Как часы. Как система. Голос — шуршит, как фольга,  как морской ветер в телефоне. — Коля. Мы тут — собрались. Девочки. Шампанское. Соню уложили. Николка и Эрка спят давнр.— Кто — уложил? — Вика. Соня — не спорит с Викой. Соня — с мамой спорит. С тобой — спорит. С Викой — нет. Вика — не спорит. Вика — говорит. Как факт. Соня — слушает. Лежит. Закрывает глаза. Спит. Идеально. — А ты? — А я — пью. Шампанское. «Абрау‑Дюрсо». Полусладкое. Эра — привезла. Эра — в Сочи. На три дня. К морю. К нам. — Дай Эру. — Не дам. Эра — пьяная. Эра — не может говорить. Эра — поёт. — Что? — «Подмосковные вечера». На корейском. Соня — научила. Пауза. Коля — смеётся. Тихо. 

 В трубку. В систему. — Кир. Я — устал. Пятьсот страниц. Вклады. Фонды. Взносы. Лимиты. Сто тысяч. Люди — вкладывали. Банки — лопались. Народ — терял. Государство — решало. Решило. Я — помогал. Не — решал. Помогал. — — Помог — правильно. Запятые — на местах. Формулировки — точные. Смысл — есть. 

2012. Система.Жизнь.

 Петербург — протокол. Камни, вода, ветер — каждый элемент на своём месте. Если ты на своём — ты система. Если нет — сбой. Ленинский проспект, восемьдесят четыре, корпус два, третий этаж: квартира восемьдесят четыре — Ивановы. Квартира восемьдесят два — Иванова. Через стену. Один подъезд. Один код. Система — Семья.

 Клиенту банка — хана, если костюм неизвестной марки. Ина смотрит: сначала на обувь, потом на пиджак, потом на манжеты. Бирка нечитаема, лекало скользкое, ткань блестит, как плёнка, пуговицы пластмассовые, из лото — хана. Не беда, не приговор. Кредиту — хана. Человек, который не знает, что носит, не знает, что делает с деньгами, с жизнью, с собой. Её протокол. Личный. Несгибаемый.

— Нет, — говорит Ина. Коротко. Без улыбки. Без «к сожалению». Просто нет. Клиент уходит. Ина поворачивается к следующему. И улыбается: если костюм Brax, обувь Lloyd, рубашка Eterna — как у Коли. Тогда - да. Тогда - система.

 Летом Ина ходит на работу без белья - только в чулках и поясе — под тонким льняным платьем из «Otto». Ветер с Невского заходит под подол, тело дышит. Между кожей и тканью — воздух, и в воздухе — Ина, и она пахнет собой: женщиной, тёплой, живой. Желанной. Родившей маленькую  - Эрку. Копия Ины. Отличница в школе. Радует.

 Каждое утро она застёгивает на Коле рубашку пуговицу за пуговицей, завязывает тёмно‑синий шёлковый галстук — тот, Эрин, который Эра одевает ночью. Когда - ее очередь. Коля стоит, молчит. Ина гладит его грудь, ключицу, плечо, вдыхает запах и прилипает лицом к шее. Время замирает.

— Коля, единственный кто знает, что я из сопровождения ЦК и не брезгуешь. И любишь. И целуешь везде. Живот. Пупок. — Родной… Родной. И  - поцелуй.

 Вика — двадцать два. Вика одевается только так: джинсы, худи серое, оверсайз, с хвостом сзади. Хвост — для равновесия. Без хвоста  - теряет центр.Закончила ИИЯ на Васильевском. Диплом с отличием. Командировки в Китай. Переводчик. Мандаринский диалект. Замужем за Лёшей — тихий, рыжий, в очках, с рюкзаком, где ноутбук, флешки и «Тоблерон». Детей пока не хочет: сначала - Китай. Лёша нашёл контракт - работу в Шанхае. Вика будет преподавать русский как иностранный. Билеты куплены, октябрь, Пулково — Москва — Пекин — Шанхай. 

Ина заказывает по каталогам: себе из «Otto», Эре из «Queelle», Кире - из «Bonprix». Вике — не заказывает. Вика отказалась. Один раз. Навсегда.

— Мам. Не надо. Я — джинсы. Худи. Всё. Ина помнит.

  Соня — пятнадцать. Худая, хвост как у сестры.. Живёт в Корее — не телом, а головой. Учит корейский в Институте имени короля Седжона. Знает все вебтуны, весь K‑pop. В школе - авторитет до небес. На переменах вокруг неё стайка, все слушают, она переводит на лету слова, которых нет в русском.

— Соня, ты где? — В Корее. — Ты в школе. — Я в школе. Но в Корее. Мам, я одновременно.

Ина вздыхает. Не понимает. Не настаивает. Просто любит. Семья. Матери. Две. И две сестренки - Вера и Кира.

Эра — пятьдесят пять. Доктор наук. Мотается по СНГ: Минск, Алматы, Ташкент, Бишкек, Ереван. Чемодан маленький, колёсики. В нём — ноутбук, три платья, «Маленький принц» в мягкой обложке и засушенный лист можжевельника из Ласпи.

   Спряталась в Сочи на улице Роз, в квартире. Переживает.Три месяца перед пенсией. Три месяца моря. Три месяца - Киры. Любовь у них. Давно. Тихая. Не - как в книжках. Как море — вдох‑выдох, пауза. Кира гладит Эру по волосам. Эра спит на Кирином плече. Ласкаются везде - радостно. Кира - учила целоваться Веру. Учила - всему. Но Леше надо - мало. Вера вечером заползает под стол с компьютером. Ласкает - ртом. Пять минут. И Леша - доволен. И - код. До утра. Система.

 Николка — восемь. С Колиными синими глазами и Кириным носом. Бегает босиком по квартире в Сочи. 

— Мам, а почему Эра — бабушка, а Коля — папа? — Потому что так надо. — Кому надо? — Системе. — А система — это кто? — Мы. Все вместе. — А я? — Ты — якорь. — Я маленький. — Якорь маленький. Но держит.

Николка серьёзно кивает. Бежит дальше.

  Николай — На Сенатской, у «Медного всадника». Начальник сектора мониторинга правоприменительной практики. Кабинеты с высокими окнами, столы, заваленные папками, экраны с бегущими строчками сводок. Не кричат, не спорят — считают, сопоставляют, фиксируют. Он — посредине, как дирижёр, который слышит, где фальшивит оркестр. Держит в голове сотни решений, видит, как они расходятся с реальностью в регионах. Собирает несовпадения, как трещины в фундаменте. Виртуальная сеть на кончиках пальцев. Система.

  Утром встаёт в пять, тихо. Варит кофе в медной турке, привезённой с Сенной, у армянина, который спросил: «Для жены».  Коля ответил: «Для системы». Армянин не переспросил. Окно на Ленинский. Темно, фонари, дождь. Коля смотрит и думает: «Семья — это тоже конституция. Маленькая, своя. Со своими правами и обязанностями. И свой Конституционный суд — на кухне, за чаем, с сухарями».Когда жены сообщают о своем решении - потренировать Веру целоваться. С языком. Для Леши. И не - поспоришь. Система держится не на формулировках. На якорях. На тех, кто видит не отдельные слова, а всю картину. Целиком. Система.

Звонок. 2012.  3 Сентября.

Телефон тренькнул — коротко, сухо. Кира стояла у окна в Сочи, смотрела, как платан роняет листья. Потом схватила трубку.

— Кира!  Слушай. Мы с Иной и Эрой решили. Пора тебе рожать. Семья хочет девочку. Или мальчика. Главное — ребёнка. Нашего. С тобой.Ты слышишь? Мы приедем все - скоро.

Кира прижала трубку крепче, будто боялась, что голос улетит, растворится в запахе моря, в шуме вокзала.

А потом рассмеялась — громко, на выдохе, так, что Эра подняла глаза, а Николка во сне шевельнулся.

— Ура! А можно двойню? Я сильная. Ты же знаешь.

И тут же крутнулась — по‑балетному, через плечо, юбка взметнулась, и уже в шпагате в телефон:

— Мужу нравится, когда я в шпагате. Нога вверх, корпус вниз. Он говорит — красиво. Тренируюсь! Приходится! Муж меня так любит брать. Я люблю - когда муж меня - берет.

Коля молчал три секунды в трубку. Ровно столько, чтобы понять: она шутит, но не совсем.

— Перестань, Кира. Хватит шпагатов. Нам детей надо. Настоящих. Тёплых. Которые пахнут молоком. Ты в фирме «Нева» и удалённо - сможешь. А мы  - с Иной и Эрой тебя прокормим. Нам не деньги твои нужны. Нам ты нужна.

Кира поднялась из шпагата — без усилия, как волна поднимает лодку. Встала. Расправила плечи.

— Ладно, — сказала тихо. — Пусть будет. А я побуду здесь. С Николкой. С Эркой. Мне нравится осень.Жду Вас. В отпуск.

Эра. Вика. Николай. Соня.Домой.

Кира. Снова «Снегирёвка».

В мае 2013 Кира родила двойню — девочку Арину и мальчика Ваню.

Дождь, который лил с утра, к полудню стих. Сквозь облака пробилось солнце — мягкое, неяркое. Коля стоял у окна в коридоре, смотрел, как капли сползают по стеклу. Не считал минуты — слушал тишину между ними.

Когда медсестра кивнула — коротко, но с улыбкой, которую не спрячешь, — он вошёл осторожно. Кира — уставшая, взъерошенная, с двумя свёртками в руках.

— Ну вот, — сказала она. Хриплым, но звонким голосом. — Система пополнилась. Арина и Ваня. Два якоря. Чтобы уж точно ничего не уплыло.

Коля наклонился, коснулся пальцем кулачка Вани — тот сжал пальчик, крепко, по‑кириному. Ира лежала тихо, слушала мир, будто решала, стоит ли в него вступать.

— Арина — чтобы мир был внутри, — прошептала Кира. — Ваня — пусть будет тем, кто этот мир держит.«Теперь я мама, — говорила она. — Теперь точно мама».Кира прижала к себе обоих детей и прошептала: — Теперь ничего не уплывёт. Два якоря.

Потом приехали все. Ина — с пакетом пелёнок и строгим взглядом на жизнь, который тут же растаял, стоило ей взять Арину на руки. 

Эра приехала с двойной коляской. Большой, основательной. Поставила у двери, будто обозначила:  у системы есть транспорт.

— Это моя бабушкинская обязанность, — сказала Эра чуть смущённо. — Буду возить. У меня опыт: СНГ проехала, теперь проеду двор.

Вика и Лёша — коробка игрушек и обещание показать детям Шанхай. Соня — наклейки из корейских мультфильмов и твёрдое убеждение, что Ира вырастет фанаткой K‑pop. Николка — букет одуванчиков и серьёзно:

— Я буду старшим братом. Буду защищать. Если кто обидит — я накажу.

Выписка. Кира катила двойную коляску — гордо, будто флагман маленькой флотилии. Ина шла рядом, касалась то одного то другого, проверяла — не дует ли. Эра шла впереди, оглядывалась, будто боялась, что счастье исчезнет, если отвести взгляд. Коля замыкал строй — следил, чтобы никто не отстал.

Когда вышли на улицу и солнце ударило в глаза, Кира остановилась:

— Это наша система. Своя. Никому не доступная. А никого и не пустят. Нам чужих не надо. Своих — в самый раз.

Никто не рассмеялся. Все кивнули. Тихо. Для себя. Потому что в этом не было вызова. Была уверенность.

 «Уйду на пенсию», — думал Николай. Мысль падала в сознание, как камешек в колодец: сперва звук, потом круги. Вера и Соня и Эрка с Николкой росли в тени его законов — те висели над домом, точно тяжёлые портьеры: света не пропускали, зато все лишние звуки глушили. Пусть теперь Кирины дети будут рядом — бегают, кричат, спотыкаются о реальность и учатся её обходить.

 Тут позвонил Виталий Степанович — знакомец из ЦК КПСС. И понеслась Олимпиада  в Сочи — не с факелами, а бюрократическая: успеть подписать, пока не отменили, и отменить, пока не спросили «зачем».

Дома Николаю было тесно — из‑за отсутствия повестки. Не было срочных вопросов, закрытых совещаний, папок под грифом. Дом был слишком честным: всё на виду — и от этого непривычно...жил дома квартал в году. Жить в одном месте долго - странно.С одной женщиной - необычно