Макиавеллизм

Николай, раскинувшись в кресле, смотрел в окно. Он наблюдал, как серая шестьдесят четвёрка медленно разворачивала сто двадцатипятимиллиметровое орудие. Панцер старательно выцеливал одну из башен собора Святого Георгия Победоносца, на которой отчаянные стрелки Белой гвардии соорудили гнездо.

Вспышка, и одиночный фугас подавил огневую позицию. Огромный позолоченный колокол, сорвавшись вместе с Белыми, полетел вниз. Мостовая содрогнулась от оглушительного удара металла, надрывного треска кирпича вперемешку с костями.

Сквозь поднявшуюся пыль к воротам собора ворвались отряды духовников, подпоясанных солдатскими ремнями, с мосинками наперевес.

Дворянин бросил взгляд на дверь, ведущую в смежную комнату. Там в потайной каморке за чёрно-жёлто-белым гобеленом прятались его любимая и малыш Добрыня. Они не успели эвакуироваться из-за начала планетарной блокады мятежным линкором "Княжество".

— Как к этому пришло? — прошептал он сухими губами.

Прокручивая в голове события последних лет, Николай не мог понять, где допустил роковую ошибку. Где именно он так просчитался? Чрезмерно давил планетарные мятежи? Или дал слабину в этом?

Из-под пола доносились звуки штурма. Крики "Ура" смешивались с хрипами умирающих, выстрелы перекрывались очередями пулемётов. Но с каждой минутой звуки становились только громче.

Николай сидел за массивным столом из красного дерева. В верхнем ящике стола лежал позолоченный макаров. Он не собирался здесь умирать, ему необходимо лишь дождаться, пока придёт подмога из столицы.

Наступила тишина. Такая же оглушительная, как падение колокола. Крики и выстрелы смолкли разом, будто кто-то приказал.

Дверь распахнулась.

Аристократ думал увидеть толпу солдат, разъярённых рабочих или, на худой конец, священников с безумными глазами. Но в проёме стоял мальчишка. Подросток в кителе германского кроя с адмиральской фуражкой и железным крестом на шее. На вид тому было не больше пятнадцати. В правой руке того сверкал тяжёлый маузер с боевыми засечками.

Николай опешил. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Перед ним стояла копия отца.

Те же надменные глаза, тот же упрямый подбородок, та же манера носить фуражку. Николай ненавидел отца всю сознательную жизнь. Адмирала-побирушку, лишившего его прав на титул, которого пришлось... убрать, чтобы вернуть власть.

— Приветствую, отец, — голос Фридриха был холоден.

Это поразило сильнее пули. Николай медленно поднимался из-за стола, не разрывая зрительного контакта. Его пальцы пытались нащупать рукоять макарова.

Как нелепо! Как смешно и одновременно страшно! Родной сын целился в него. Собственная кровь ворвалась в кабинет, чтобы казнить.

— Пришёл за властью? — вопросил дворянин, и голос его был спокоен. — Или за моей головой, щенок.

Тот лишь криво усмехнулся, совсем не по-детски, а ядовито, пропитанный презрением, которое копилось годами. Он шагнул в кабинет, не опуская маузер:

— Не совсем, — процедил младший. — Я пришел за твоей любовницей и единокровным братом.

Слова хлестнули, как пощечина. Николай дёрнулся, почувствовав давление от пятнадцатилетнего сопляка. Впервые за долгие годы он почувствовал ледяной ужас, пронзивший всё тело.

Его рука резко вытащила позолоченную игрушку. Палец был на спусковом крючке...

Но Фридрих был быстрее.

Выстрел прогремел, как удар хлыста. Пуля вошла в правое предплечье, раздробив кость. Вспышка боли заставила тело содрогнуться. Рука повисла, пальцы разжались, и пистолет с глухим стуком упал на паркет. Николай зарычал сквозь стиснутые зубы, прижимая раненую руку к груди. Кровь толчками заливала белый манжет рубашки.

— Не так быстро, — произнес подросток ледяным тоном. — Где они?

Николай смотрел на сына, но видел перед собой отца.

— Я спрашиваю, где они?! — рявкнул Фридрих-младший, делая ещё один шаг.

Николай медленно поднял голову. Несмотря на адскую боль, его губы тронула бледная, почти безумная усмешка.

— Как посмел, щенок, — прошипел аристократ. — Ты проиграл. Просто ещё не понял этого…

За стеной тихо заплакал младенец. Взгляд мальчишки скользнул к двери, за которой теперь отчетливо слышался тихий, захлебывающийся плач и женский голос. Фридрих перевел взгляд на Николая. Тот прижимал предплечье к груди, тяжело дыша. Кровь уже пропитала рукав и стекала на паркет, собираясь в темную лужицу.

— А теперь ответь, — спросил маленький адмирал, не отводя ствола маузера. — Как в твою голову вообще закралась идея узурпировать мой титул?

Фридрих замолчал на секунду, глядя, как лицо Николая искажается от боли и бессильной ярости. Николай инстинктивно дернулся, увидев, что палец сына потянулся к спусковому крючку, но пуля вошла во второе предплечье, разворотив плоть и открыв кость. Тело выгнулось дугой. Обе руки теперь висели плетьми, бесполезные, раздробленные. Николай больше не мог защититься.

Фридрих кивнул, рассматривая свою работу.

— Безруким монстрам невмочь пугать детей...

Аристократ поднял голову. Из прокушенной от боли губы по подбородку стекала тонкая струйка крови. Но глаза — голубые, как небо, — всё ещё смотрели на сына с непонятным выражением, в котором было что-то среднее между отчаянием и горькой усмешкой.

— Ты разве не понял? — прохрипел Николай. — Ты опоздал услышать правду.

— Правду? — подросток прищурился.

Тишина в кабинете лишь сгустилась. Пока за окном рвались артиллерийские снаряды. Время в кабинете остановилось между двумя выстрелами и одним невысказанным признанием.

— Что за правда? — ещё один выстрел прогремел раньше, чем Николай успел открыть рот.

Пуля вошла в бедро, раздробив кость. Дворянин рухнул на колени, не издав ни стона, лишь зубы затрещали. Нога подломилась, и тот завалился на бок, прижимаясь щекой к холодному паркету. Перед глазами плыли красные круги.

— Неужели о том, — протянул маленький адмирал с издевкой, — что я не твой сын? Я проверял… Как ни противно, я тебе родной.

Мальчишка, возвышаясь над поверженным, спросил с ледяным спокойствием:

— Думал, я слепой?

Фридрих, достав из кармана платок, неспешно протер маузер, а затем повернулся к двери, за которой уже не плакал, а надрывался в истерике Добрыня. 

Николай, лежа на полу в луже собственной крови, вдруг тихо рассмеялся. Смех был хриплым, булькающим, с кровью на губах, но в нём звенело что-то тёмное, упрямое.

— Ты… — выдавил он через боль. — Прямо как твоя мать. И, видимо, глупость, что, убив меня, ты станешь кем-то иным, — Николай повернул голову, встречаясь с сыном взглядом. — Ты — моя кровь, щенок. И сколько бы ты ни отрицал, она в тебе. Сейчас ты убьёшь меня, а потом в отражении, будешь видеть мой призрак. Каждый день, всю оставшуюся жизнь.

Фридрих замер. На секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но лишь на секунду.

— Ха, — выдохнул парнишка. — Мне плевать, как я выгляжу в зеркале. Пле-вать.

Фридрих подошёл и сел на край стола, покачивая пистолетом, и смотрел на отца с каким-то интересом.

— Дед был великим адмиралом, а ты же у нас... — Фридрих растянул губы в презрительной усмешке, — утонченный и образованный дворянин. Но почему тогда ты в грош не ставишь его волю? — маленький адмирал покачал головой, глядя на распростертого на полу противника.

— Именно его заслугами получен титул. Именно дедушка вытащил нашу семью потомственных капитанов из грязи в князи. Он превозмогал себя, чтобы ты потом сидел здесь, играя в аристократа.

Глаза Фридриха сузились, а крест жалобно пискнул:

— Князь в первую очередь князь и лишь потом — человек, — мальчишка спрыгнул со стола, глядя на отца с брезгливой жалостью. — А ты... как был скотиной, так и остался.

Тело Николая дёргалось от боли, но он через силу поднял голову. Лицо было белым как мел, но в глазах, залитых потом и кровью, все еще тлела искра.

— Ты... действительно не понял, — прохрипел он. — Я вот был Человеком. И знаешь... — дворянин сплюнул кровь на пол и криво усмехнулся. — Ты лишь жалкий щенок адмирала-побирушки...

Фридрих замер, на скулах заходили желваки:

— Заткнись… — процедил он сквозь зубы.

— Ха, страшно? — усмехнулся Николай. — Что ты — послушный инструмент побирушки?..

Выстрел грянул неожиданно. Пуля вошла в пол в сантиметре от головы Николая, и щепки разлетелись по сторонам.

— Я сказал — заткнись! — прокричал подросток, но в голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на срыв. — Иначе следующим — в пах...

От выстрела снова заплакал младенец. На этот раз — отчаянно, захлебываясь, словно чувствовал, что время на исходе.

— Не понимаю, — рычал Фридрих, и голос его срывался от едва сдерживаемой ярости. — Чего ты добиваешься?

Маленький адмирал больше не играл. Маска хладнокровия треснула, обнажив то, что копилось годами, — боль, ненависть, детский ужас, переплавленный в ледяную уверенность.

— Человеком?! — выкрикнул он, и эхо заметалось под высоким потолком кабинета. — Ты измывался и избивал жену и детей?! И после смеешь зваться Человеком?!

Мальчишка шагнул ближе. Николай дернулся, но не издал ни звука.

— Ёбаная тварь! — крик маленького адмирала сорвался в шипение. — Извечное унижение мамы при дворе! Из крепкой хозяйки сделал посмешище! А то, что ты натворил с Эми… — Фридрих со всего размаху пнул Николая ногой, тот лишь сдавленно застонал.

Маленький адмирал, тяжело дыша, отошёл к окну. С улицы донёсся свист и гул пары грачей.

— Дедушка... — продолжил он, успокаиваясь. — Завоевал имя нашей династии. А ты решил всё потерять?

Он обернулся. Глаза его блестели — то ли от слёз, то ли от безумия:

— Ты действительно думал, я глупый подросток? Не осознающий всю опасность подстилка молящей у Бога моей смерти ради её шкуры и ребёнка? Я терпел, не хотелось рисковать завоеваниями деда…

Голос Фридриха стал тихим, почти интимным.

— Но как только меня похитили пираты, посланные ей... — маленький адмирал прикрыл глаза. — Это финальная черта для начала поступи смерти...

Мальчишка открыл глаза. В них больше не было ни слёз, ни сомнений. Только дикое желание жить.

— Если ты человек, тогда я не хочу быть человеком... — он поднял маузер. — Я не строю иллюзий на твой счёт. Моё промедление привело бы к мгновенной смерти…

Отец смотрел на сына, и в его мутнеющих глазах отражался не страх, а что-то, отдаленно похожее на усталую усмешку:
— Не глупый... тогда... — шептал он. — Не тяни, как тебя воспитал побирушка...

Фридрих усмехнулся — холодно, безжалостно.

— Нет, — буркнул маленький адмирал.

Мальчишка развернулся и, не торопясь, направился к двери, ведущей в смежную комнату к чёрно-жёлто-белому гобелену. Звуки его ботинок гулко отдавались от паркета. Подросток отворил дверь настежь и скрылся там. Мгновение, и оттуда донёсся приглушённый женский голос — испуганный, молящийся, и плач ребёнка, резкий, надрывный.

Николай лежал в одиночестве, с перебитыми руками и бедром. Он смотрел на дверь, там была любимая, его наследник и тот, кто пришёл за их головами.

Боль волнами накатывала отовсюду — из рук, из ноги, откуда-то из самого нутра, но страшнее боли было другое. Аристократ знал, чем это всё кончится.

Николай попытался пошевелить рукой, но та плохо слушалась. Пальцы, еще недавно уверенно державшие макаров, теперь беспомощно царапали паркет, оставляя кровавые полосы.

Где-то в глубине души дворянин всё ещё надеялся, что Фридрих не решится, что это лишь жестокая игра, спектакль, чтобы сломить его, заставить умолять. Но Николай слишком хорошо знал этот взгляд, его он помнил у своего отца — холодный и отстраненный.

Оттуда донеслись приглушенные голоса. Женский голос — высокий, срывающийся, полный мольбы. Она что-то быстро говорила, кажется, просила оставить её в живых. Потом раздался выстрел под аккомпанемент детского плача.

Николай зажмурился. Ему хотелось кричать, звать Фридриха, пообещать что угодно, только бы остановить это. Но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Николай через силу открыл глаза и уставился на дверь, не моргая. Время растянулось, сделалось вязким, словно смола. Он слышал, как бьется сердце — медленно, глухо, отсчитывая последние секунды.

Дворянин вспомнил о прошлом. О том, сколько раз поднимал на ту руку, как закрывал глаза на унижение той прислугой... О маленькой Эмили, что пряталась по углам и затихала, когда он входил в дом… О том, как избивал ногами сына… Об этих сладострастных мгновениях, после смерти отца...

Фридрих вновь заговорил. Маленький адмирал говорил что-то спокойное, будничное, словно объяснял простую истину. Следом плач, но уже надрывнее, с присвистом, с захлебом. Так дети плачут лишь, когда их поднимают чужие руки.

Николай собрал последние силы и, упираясь локтями в пол, попытался встать. Острая боль пронзила всё тело и он решил ползти — сантиметр за сантиметром, оставляя за собой кровавый след. Но дверь была слишком далеко.

— Добря, папа сейчас...

Слово повисло в пустоте. Он сам не узнал своего голоса — жалкий, надломленный, но всё равно раздался выстрел. Николай смотрел на дверь, чувствуя, как катятся слёзы.

Через пару минут на пороге стоял Фридрих с слегка окровавленным крестом и формой. Он выглядел пугающе спокойным и даже умиротворенным. Парнишка сделал несколько шагов вглубь кабинета. Под ногами хлюпнула кровь, растекшаяся по паркету. Маленький адмирал брезгливо поморщился, осмотрев кабинет.

— Хм... — хмыкнул он.

Фридрих снова вернулся к столу и запрыгнул на край.

— Ты ведь гордишься титулом? — начал парнишка. — Союзниками, чья голубая кровь теперь стекает в сточные канавы вместе с дерьмом, — он наклонился вперед, — приятно быть на месте проигравшего, гнида? — мальчишка смотрел тому прямо в глаза. — Каково это — лишиться всего? Когда твоя родословная, титул, гвардия — всё исчезло, а сам ты валяешься на полу в крови?

Фридрих спрыгнул и, подойдя ближе, приставил носок сапога к раненому бедру Николая. Дворянин сдавленно зашипел, но не отстранился.

— Ответь, — бросил маленький адмирал, — зачем хотел власти?

Парнишка надавил носком на рану. Николай дернулся, из горла вырвался хриплый стон.

— У тебя кончается время, а у меня — терпение, — мальчишка убрал ногу и присел на корточки рядом с отцом, вглядываясь в его лицо. — Ну?

Тишина повисла в кабинете, нарушаемая лишь тяжелым, с присвистом дыханием Николая. Где-то за окном гремели выстрелы, но здесь, в этой комнате, остались только двое — и вопрос, который решит, как закончится эта встреча.

Аристократ поднял голову, насколько позволяли силы, и из его горла вырвался не крик, а какой-то выплеск всей той ярости, что копилась десятилетиями:

— Я ненавижу отца! Ненавижу тебя, его точную копию! Ненавижу за поучения, будто знаешь больше меня! Ненавижу жену за то же! Ненавижу ту блядскую сироту, что приволок в семью отец и назначил моей дочерью. Эту безродную тварь! — он захлебнулся кровью, закашлялся, но продолжил, срываясь на хрип. — Ненавижу вас!

Эхо душевного крика металось под потолком кабинета. Но на всю эту душевность парнишка лишь рассмеялся. Смех его был звонкий, почти мальчишеский, но в нём звучало столько холода. Маленький адмирал смеялся искренне, запрокинув голову, и смех этот был страшнее любых угроз:

— Да ну? — выдавил он сквозь хохот, вытирая выступившую в уголке глаза слезу. — Из-за такого?

Он отсмеялся и покачал головой, глядя на распростертого отца с тем особым, почти жалостливым презрением, которое бывает у победителя к поверженному безумцу.

— Обиженный мальчик, которому недодали любви, решивший сжечь дом назло отцу.

Фридрих сделал пару шагов по кабинету, обходя кровавые лужи, и продолжил уже спокойнее, задумчивее:

— Дедушка меня обучал. Жестко, но справедливо. Да, он ломал меня, заставлял превозмогать себя, наказывал за малейшие ошибки, ведь жизнь не прощает ошибок. Но при этом... — парнишка остановился и произнёс с лёгкой усмешкой, — ...он проявлял такую Человечность, какая тебе и не снилась.

Маленький адмирал наклонился вперед, вглядываясь в багровое лицо отца.

— План был? Стратегия по укреплению власти? Или ты просто следовал обидам и решил всё сжечь? Или... — он выдержал паузу, и глаза его сузились, — ...всё же тебя просто вели?

Николай молчал. Только смотрел на того исподлобья, тяжело, с присвистом дыша. В его мутнеющих глазах мелькали обрывки лиц и приёмов.

— Ты же хотел говорить, — поторопил Фридрих. — Так говори.

За окном снова громыхнуло. Стёкла задрожали от нарастающего гула лопастей двадцать четвёртых мишек с десантниками. Но в кабинете всё ещё висел вопрос, на который Николай, возможно, уже знал ответ.

Маленький адмирал не дал отцу времени собраться с мыслями. Он просто начал говорить — спокойно, размеренно, словно зачитывал обвинительный приговор.

— Первое. Тайная Канцелярия была на моей стороне даже до того, как в твою бело-красную войнушку включился Я во главе синих.

Мальчишка очертил указательным пальцем окружность.

— Второе. Ты решил полностью опереться на дворян. Да, это надежный инструмент для подавления мятежей, но гиблое предприятие для правления. Ты стал бы вечным должником, заложником чужих интересов.

Николай лежал не шевелясь, лишь грудь тяжело вздымалась.

— Третье. Ты ошибся в оценке противников. Считал всех слабыми и глупыми. Меня во главе синих — ребёнком, играющим солдатиками, Керенского во главе красных — народной чернью, а себя и своих белых союзников — абсолютно верными, чистыми и благородными. Это глупо… фатально глупо.

Парнишка вздохнул.

— Четвертое. Историю твоей подстилки. Она из разорившихся дворян, да, это не грех, но верный маркер быть настороже. Понимаю, очень соблазнительно найти человека, что будет понимать и поддерживать тебя во всём, отдавать всего себя, но такое бывает только в сказках. Задаривал украшениями, содержал, а потом вовсе привёл в дом, да и ещё позволил родить, — Фридрих хмыкнул. — Ненавидел надёжную и прямую хозяйку, но влюбился в дешёвку, падкую на деньги.

Голос Фридриха стал тише, но оттого ещё беспощаднее.

— Пятое. Тобой помыкали. Любовница вила веревки, дворяне проводили тёмные сделки от имени дома, использовали твоё имя для тирании над поданными. Даже родственники по линии твоей матери... — мальчишка на секунду скривился, — да что там, одним словом: эрзац-князь…

Он остановился и развернулся к отцу. В его глазах не было ни ненависти, ни азарта. Только спокойная, почти клиническая констатация факта.

— Ты сам привёл себя к могилке. И знаешь, что самое забавное?

Маленький адмирал наклонил голову, понизив голос до зловещего шепота:

— Царское адмиралтейство решило сохранить нейтралитет по поводу отправки флота к нам.

Фридрих выпрямился.

— Теперь ты полностью свободен. Вольный, что не ограничен чьими-либо амбициями, даже своими. Ты же именно этого хотел? — парнишка подошёл к окну, выглянул наружу, где в отблесках пожаров рушился старый мир, и тихо добавил. — А мне придётся начать всё с начала...

В кабинете повисло молчание. Где-то вдалеке рушились здания, рычали моторы. Николай смотрел на силуэт сына у окна, и в его гаснущем сознании впервые не осталось ни злобы, ни оправданий. Только пустота.

— Столько крови пролилось зазря… — бросил мальчишка, не оборачиваясь. — Из-за чужих амбиций… — Фридрих стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на объятый огнем город. — Ещё одно испытание на пути моего дома, грязная, кровавая и навязанная извне.

Лицо его было спокойным.

— Осталось подавить остатки белых и войск Керенского, — маленький князь неспешно вернулся к столу, провел пальцем по его краю, размазывая пыль. — После организовать программы для восстановления хозяйства, купировать демографическую яму, усовершенствовать систему советов, реорганизовать правительство и церковь, перезаключить соглашение с центральным храмом, наладить отношения с Царём...

Парнишка остановился рядом с распростёртым Николаем и посмотрел на него сверху вниз с выражением, в котором виделось спокойствие.

— Но ты этого не увидишь, — Фридрих выпрямился, поправил кобуру маузера и направился к двери. — Ваши тела кремируют и отправят на солнце… Я выполню обязанности сына, хотя ты свои проигнорировал… и мне пришлось хоронить дедушку… — маленький адмирал остановился, держась за ручку. — Прощай, отец…

Дверь закрылась мягко, но необратимо, отделив кабинет от нового мира. В кабинете остался только труп, который так и не понял, почему проиграл.