Как так? У меня до сих пор ни в одном романе не обсмеяна почта!

По счастью, я поняла, что почтовая станция — идеальное место действия для 22й главы. И, поняв, аж запрыгала. Мамочки мои, это же какие возможности накидать и деталек эпохи, и бессовестных (этожфэнтези) отсылок к современности!

Правда, работа с матчастью оставила двоякое впечатление. Погружаясь, пролистала, конечно, «Станционного смотрителя» (ну этого трогать не будем) и прочла еще два рассказа:

«Сутки на станции» Омулевского (1862),

«Государевы ямщики» Короленко.

***

«Сутки на станции» — чистый фарс почти на одних диалогах. Красота, настроение, легкость)

 В ямской избе тоже идет беседа, но только беседа не в одиночку, а гуртом, в несколько голосов разом.

    — Робята, кто вчерась кульера возил?

    — Пайков, надо быть, Демка.

    — Ты, что ль, Демка, кульера возил?

    — Я.

    — Он, братцы, теперича и говорить не станет с важности…

    Смех.

    — Ты, што ли, язык-то у меня съел?

    — Он те сколько, Демка, на водку дал?

    — А те што?

    — У него, робята, эфта водка те в зубах засела — посейчас выплюнуть не может…

    — Ой ли?

    — Право слово, так.

    Смех.

    — Взаправду, братцы, у него щака спухла…

    — Глаза у те, видно, спухли, пучеглазый!

    Смех.

    — Ишь кульер-от как его навострил!

    — А ты б ему, Демка, сдачи, брат…

    — Нельзя! Больно крупную закатил.

    — Размену, значит, не хватило?

    — Был, да просыпался дорогой — больно уж хлестко гнал.

    Общий хохот.

***

«Государевы ямщики» — противоположность. О ямщиках на Лене. Заселены они туда были чуть не хитростью, а съехать не могли: если целой общиной снимутся, то этот почтут за бунт, а одно община сама не отпускает, ей за уехавшего лишнее тянуть…

Каждые три или четыре года исправники, их помощники или заседатели проезжают по станкам и заключают с ямщиками контракты «по добровольному соглашению». Для станочников это добровольное соглашение определяется тем, что без «жалованья» они перемрут голодною смертью… Целыми станками, поголовно, они будут умирать среди этих равнодушных камней, и никому до этого не будет дела… Зато, если бы они действительно отказались, почтовая служба станет, и необходимое «воздействие центра на окраину» прекратится. В ямщики нужен мужик и только мужик Варнака-поселенца, с которым пришлось бы пробираться сам-друг этими дикими камнями и ущельями, боится начальство. Якуты и инородцы, в свою очередь, боятся начальства, и было много случаев, когда при первом же окрике или ударе грозного фельдъегеря ямщики-инородцы бросали лошадей и разбегались… Ввиду этого признано, что для правильной гоньбы идет только правильный и настоящий русский мужик, искушенный в долготерпении и понимающий начальственное обращение.

Зато уж матчасти тут — пруд пруди. 

И характеры, Боже мой, какие характеры! Зависть, зависть.

— Что стал? — спросил он.

— Хорошо очень, Микеша, — ответил я с невольным восхищением, не отрывая глаз от освещенного косыми лучами горного берега.

— Хорошо? — переспросил он все так же удивленно и прибавил с глубоким убеждением на наивно-изломанном наречии средней Лены: — Нет! Белом свете хорошо. За горами хорошо… А мы тут… зачем живем? Пеструю столбу караулим… Пеструю столбу, да серый камень, да темную лесу…

Ну что ж, ингридиенты в бульон закиданы, свой котелок начинает варить) Я пока сама не знаю, сколько из прочитанного пойдет со мной в главу, а что — пригодится на будущее, отдельное. Глава задумана как отдых от 2 глав драмы, так что — полетели!))

«Лошадей — НЕТ» — было начертано мелом на черной доске за спиной станционного писаря.

«Для чего мелом? — подумал Никита. — Можно и краской на стене — едва ли сведения имеют временный характер.»

Он лишь едва вступил в приемную почтовой станции, как длинношеий писарь за конторкой молча указал пером за себя, на эти белые размашистые буквы. Никита в ответ с тем же заговорщическим безмолвием поднял конверт — «я не про ваших ваших бедных лошадей, я только почту отправить».

Писарь кивнул, кажется, не без облегчения.