Это не совсем моя биография. Но этот страх — мой

После публикации рассказов «Не клади трубку» и «Одна цифра» меня несколько раз спрашивали:

— Александр, это основано на реальных событиях?

А иногда ещё прямее:

— Это случилось с вами?

Наверное, пришло время ответить.

Нет, я не офицер, который однажды ошибся в одной цифре координат и навёл огонь своей артиллерии на собственных солдат. Нет, я не Андрей из «Не клади трубку», исчезнувший почти на двадцать лет и вернувшийся после долгого заключения.

Обстоятельства этих рассказов придуманы.

Но если меня спросить, знаю ли я страх, которым они написаны, ответ будет другим.

Да.

Возможно, слишком хорошо.

Когда ответственность перестаёт быть красивым словом

Мне пятьдесят два года. По образованию я инженер-механик. Значительную часть профессиональной жизни я руководил проектами на крупных промышленных предприятиях: на нефтеперерабатывающем заводе «ЛУКОЙЛ Нефтохим Бургас», металлургическом комбинате Aurubis, тепловых электростанциях, магистральных газопроводах «Булгартрансгаза».

Монтаж и ремонт. Сварка и тяжёлое оборудование. Высота, давление, газ, огонь.

В такой среде довольно быстро понимаешь: ошибка руководителя не всегда заканчивается испорченным отчётом, потерянными деньгами или сорванным сроком. Иногда её измеряют человеческой жизнью.

Для меня на первом месте всегда стояли люди, которыми я руководил. Потом — качество работы и сроки. Не потому, что качество и сроки не важны. Деталь можно изготовить заново. График — пересмотреть. Даже очень дорогую ошибку иногда удаётся исправить.

Человека вернуть нельзя.

Поэтому со временем слово «риск» перестало быть для меня цветной клеткой в таблице. У риска появилось лицо. Имя. Жена. Ребёнок. Дом, куда человек вечером должен вернуться.

Вопрос, который не давал мне покоя

Я очень любил свою работу. Не терпел её ради зарплаты, не отрабатывал часы и не ждал пятницы. Именно любил.

Бывали периоды, когда я работал по восемьдесят, а иногда почти по сто часов в неделю. Сегодня я понимаю, что здоровым такой режим назвать нельзя. Но тогда меня держали две силы.

Первая — сама профессия. Мне нравилось видеть, как из чертежей, расчётов, металла, труб, оборудования и труда десятков людей возникает работающая промышленная система.

Вторая была гораздо тяжелее — страх ошибиться там, где за мою ошибку заплатит другой.

Вечером я снова проходил в голове завтрашние работы: сколько потребуется монтажников и сварщиков, какая нужна механизация, где установить леса, хватит ли инструмента, основных и резервных материалов, что произойдёт, если одно звено задержится или операция пойдёт не по плану. Где в этот момент окажутся люди? Куда смогут отойти? А куда — уже нет?

Нередко я приезжал на объект за два-три часа до начала работы бригад. Эти часы никто отдельно не оплачивал. Но во мне постоянно звучал один вопрос:

«Что я ещё не предусмотрел?»

Наверное, именно он помог мне стать хорошим специалистом. И именно он годами не давал мне по-настоящему спокойно спать.

Когда всё висит на волоске

Я видел, как за несколько секунд ломаются человеческие судьбы и чернеют от горя семьи. Мне приходилось выносить на спине раненых из опасных мест, тушить локальные пожары и принимать решения в те мгновения, когда никакой таблицы рисков перед глазами уже нет.

Я помню, как в такие минуты сердце колотилось так, что пульс гулко отдавал в горле, будто молот бил по медному листу. Во рту пересыхало. Мир одновременно сужался до нескольких метров и становился пугающе ясным.

Ты уже не думаешь красивыми фразами. Ты считаешь:

Этот вышел. Где второй? Кто ещё остался внутри? Что именно горит? Куда можно войти? Сколько у нас времени?

Однажды во время пожара я держал пожарный ствол с рукавом и каким-то образом перескочил через препятствие высотой больше двух метров. Позже, когда всё закончилось, мы с ребятами попытались повторить этот прыжок. Не смог никто. Даже я сам.

Но страшнее огня для меня всегда было другое: кто-то из моих людей может погибнуть, а я останусь жить. И тогда придётся смотреть в глаза его жене и детям и объяснять, почему утром он ушёл на работу, а вечером не вернулся.

За все годы, пока люди находились под моим непосредственным руководством, я никого не потерял. И никогда не скажу, что это произошло только потому, что я был хорошим руководителем. Я много планировал, проверял, требовал, создавал систему безопасной работы и порой наверняка раздражал людей своей перестраховкой.

Но мне ещё и повезло.

Тот, кто достаточно долго работал на опасных объектах, знает, насколько тонкой бывает граница. Один шаг. Одна секунда. Одна неверная последовательность действий. Одно самоуверенное: «Да ничего не случится, мы сто раз так делали».

И всё могло закончиться иначе.

Один эпизод я, вероятно, буду помнить до конца жизни. Мы работали на промышленном трубопроводе, на строительных лесах примерно в двенадцати метрах над землёй. Существовала реальная опасность гидравлического удара. При аварийном развитии событий трубопровод могло сорвать с опор, а людей — сбросить с двенадцатиметровой высоты.

Я остался наверху вместе с ними.

Сегодня, обладая большим опытом, я понимаю: безопасность руководителя определяется не готовностью погибнуть вместе со своими людьми, а способностью вовремя остановить работу и не допустить, чтобы кто-либо оказался перед таким выбором. Но тогда во мне была одна простая, почти животная мысль: если худшее всё-таки произойдёт, я не буду наблюдать за ним из безопасного места внизу.

Подобные мгновения остаются в человеке навсегда. После них иначе проверяешь леса, иначе смотришь на давление в системе и иначе слышишь фразу: «Сто раз так делали».

Потому что сто первый раз тоже существует.

Откуда взялась «Одна цифра»

События этого рассказа со мной не происходили. Я не передавал артиллерийские координаты, и по моей ошибке не погибали солдаты.

Но, когда я писал о человеке, которому достаточно было произнести одну неверную цифру, чтобы через несколько секунд оборвались чужие жизни, мне не пришлось придумывать его главный страх.

Я знаю это состояние: от твоего решения зависит чужая жизнь. И ты тоже человек — уставший, невыспавшийся, способный ошибиться. Однажды может наступить секунда, после которой уже ничего нельзя исправить.

Герою рассказа не нужны награды и оправдания. Ему нужны всего несколько секунд — те самые, которые перевернули всё. Чтобы просто не произнести эту цифру.

Поэтому на руке погибшего появились часы, которые продолжали идти. Поэтому герой никогда не дарил часов своему сыну. Поэтому в день его двадцатилетия в привычном кошмаре возникает уже не армейский ботинок, а кроссовок — такой, какой носит сын.

Сюжет придуман. Но ужас, заключённый в вопросе «А что, если однажды причиной стану я?», придумывать не пришлось.

Я жил рядом с ним много лет.

Работа дала мне многое. И многое забрала

Несколько лет мы с Галей жили в Бургасе. Нефтеперерабатывающий завод «ЛУКОЙЛ Нефтохим Бургас», где я тогда работал, находился примерно в десяти километрах от нашей квартиры. А сама квартира была всего в нескольких сотнях метров от Морского сада и Бургасского пляжа.

Море было рядом. Почти под рукой.

Но за четыре года мы с женой ни разу не сходили на пляж вместе.

Я уходил рано и возвращался поздно. Иногда — очень поздно. Проект, люди, проблемы, следующий рабочий день, следующая задача. Я становился всё более опытным специалистом, а годы тем временем тоже шли.

Гораздо позже я понял вещь, которой нет ни в одном календарном плане:

можно выполнить проект в срок и всё равно не успеть к собственной жизни.

Не успеть к вечернему разговору. К прогулке у моря. К обыкновенному дню вдвоём. К общим воспоминаниям, которых уже никогда не будет, потому что то время прошло.

Галя выдержала рядом со мной все эти годы. И сегодня я благодарен ей гораздо сильнее, чем когда-то умел показать.

В 2018 году я сам ушёл из прежней профессиональной жизни. Начались проблемы со здоровьем, и пришлось признать то, что инженер легко понимает применительно к машине, но долго не хочет применять к себе:

ни одна система не обладает бесконечным ресурсом.

Даже человек. Даже если он очень любит своё дело.

История Гали началась задолго до диагноза

В 2012 году автобус, в котором ехала Галя, резко затормозил. Она упала и получила тяжёлый перелом правого голеностопа. Потребовалась операция: в ногу установили металлическую пластину. Почти через полгода последовала ещё одна операция — пластину удалили.

Перелом сросся, но последствия остались. С тех пор голеностопный сустав нестабилен: нога порой подворачивается, и Галя падает.

В октябре 2022 года ей сделали операцию по транспозиции локтевого нерва в области правого локтевого сустава.

А в январе 2023 года позвонил телефон.

Я был на работе. Галя сказала, что у неё обнаружили рак молочной железы.

Есть разговоры, после которых окружающий мир внешне остаётся прежним. Стены стоят. Люди ходят по коридорам. Кто-то смеётся, обсуждает работу, наливает кофе. А твоя жизнь уже разделилась на «до» и «после».

Я дошёл до туалета, закрыл дверь и почти час рыдал. Не тихо и не красиво. Так, как плачет человек, у которого внезапно отняли все привычные опоры.

Потом собрался, приехал домой, и там мы плакали уже вместе. Ночью почти не спали. Мы ещё не знали, насколько долгой окажется дорога впереди и до каких пределов недосып, тревога и постоянное ожидание следующего результата способны истощить человека.

Последовали операции на левой груди, осложнение, потребовавшее повторного вмешательства, пятнадцать сеансов лучевой терапии. Позже — операция на правой груди. Затем шестьдесят последовательных сеансов в барокамере под давлением — каждый продолжительностью около четырёх часов. Процедуры, реабилитация, контрольные обследования. Примерно раз в полгода я возил Галю в Германию на МРТ-обследование всего тела.

Самыми счастливыми были слова:

«Метастазов нет».

Врачи обнаружили прогрессирующие дегенеративные изменения позвоночника, артроз и воспаления сухожилий в области суставов. Остались последствия прежних травм и операций.

За разные годы Галя перенесла в общей сложности девять операций под общим наркозом. И каждый раз я был рядом.

У неё установлена инвалидность. Но моя жена — настоящий боец. Бывают дни, когда именно она даёт силы мне.

Теперь для меня особенно важно быть близко

Сейчас я работаю на складе примерно в восьми километрах от нашего дома. Для человека, который когда-то руководил крупными промышленными проектами, это, возможно, выглядит как шаг назад.

Для меня — нет.

Сегодня расстояние до дома иногда важнее должности на визитной карточке.

Иногда Галя звонит и говорит:

— Я упала.

Я предупреждаю руководителя, сажусь в машину и еду домой. Бывает, плачу по дороге. Вхожу — и мы ещё немного плачем вместе.

А потом слёзы заканчиваются, потому что нужно действовать: помочь ей переодеться, поднять, перенести в машину, доехать до семейного врача, получить направление, отправиться в больницу, усадить Галю в кресло-коляску и ждать рентгена. Смотреть на синяки и думать только об одном: лишь бы не было нового перелома.

И когда врач наконец говорит: «Перелома нет», мы снова учимся нормально дышать.

Наверное, раньше мне казалось, что ответственность — это уметь предусмотреть всё.

Теперь я знаю: иногда ответственность — это просто успеть приехать.

Почему появился рассказ «Не клади трубку»

Я не Андрей. Галя не Вера. Я не исчезал на двадцать лет, не провёл девятнадцать лет и семь месяцев в иностранной тюрьме и не вернулся после обмена.

Но эмоционально этот рассказ гораздо ближе к автобиографии, чем может показаться.

В нём женщина звонит мужу накануне операции по поводу рака груди. Она боится. Он боится за неё. Оба понимают: готовые утешения не отменят ни диагноза, ни операции, ни утра, которое всё равно наступит.

Вера не хочет слышать правильные слова о том, что после операции она «всё равно останется женщиной». Ей не нужна фраза, которую произносят потому, что не знают, как выдержать чужой страх.

В разговоре появляется короткая реплика:

— Я инженер.

— А я не станок.

Я действительно инженер. Инженер привык определять проблему, искать причину, составлять план, проверять и устранять неисправность. Но человек, которого любишь, — не механизм. Не всё можно исправить. Не всё можно предотвратить. Не всё зависит от того, насколько хорошо ты умеешь планировать.

Иногда ты уже сделал всё, что мог, и остаётся самое трудное — быть рядом.

Был период, когда я боялся засыпать. Не из-за кошмаров. Я боялся проснуться и обнаружить, что Гали больше нет. Почти два года я часто засыпал, положив на неё руку, чтобы чувствовать её дыхание.

Мне нужно было знать: она здесь. Она дышит. Она со мной.

Время прошло. Многое стало спокойнее. Но тот страх не исчез окончательно. Иногда мне кажется, что он уже не в мыслях.

Он остался где-то в костях.

Поэтому финал «Не клади трубку» для меня глубоко личный. Вера не просит Андрея решить её проблему и не требует обещать, что всё обязательно будет хорошо. Она говорит:

— Не клади трубку пока.

— Не кладу.

— Просто побудь ещё немного.

А затем спрашивает:

— Ты там?

— Я здесь.

Для кого-то это всего лишь финал телефонного разговора.

Для меня — нет.

Я знаю, сколько может вместить вопрос «Ты там?». И знаю, насколько важным иногда становится самый простой ответ на свете:

«Я здесь».

И несколько слов об искусственном интеллекте

Я не скрываю, что пользуюсь искусственным интеллектом как рабочим инструментом. Русский язык не мой родной, и современные технологии помогают мне замечать грамматические и пунктуационные ошибки, проверять естественность отдельных формулировок и редактировать текст.

Но есть огромная разница между помощью в поиске точных слов и тем, из чего эти слова рождаются.

Алгоритм способен описать внешние признаки страха: учащённый пульс, пересохшее горло, дрожь в руках. Но алгоритм не знает, что значит услышать от жены: «У меня рак». Не знает, каково это — запереться в туалете и почти час плакать, а потом собраться и вернуться домой. Он не ждал результатов обследований и не засыпал, положив руку на любимого человека, потому что боялся однажды проснуться слишком поздно.

Пережитое само по себе ещё не делает человека писателем. Однако именно человек решает, какую часть своей боли он готов вынести на страницу и за каждое написанное слово отвечает своим именем.

Мой ответ очень прост

«Одна цифра» — не автобиографический рассказ. Но страх ответственности, ужас необратимой ошибки и мысль о том, что между «всё нормально» и «ничего уже нельзя исправить» иногда лежат считаные секунды, мне знакомы.

«Не клади трубку» — тоже не буквальная история моей семьи. Но страх за любимую женщину, бессилие инженера перед тем, что невозможно починить, и потребность просто оставаться рядом — мои.

Поэтому точнее всего будет сказать так: это не автобиографические сюжеты, но эмоционально оба рассказа для меня почти автобиографичны.

Я придумал обстоятельства.

Но то, что чувствуют мои герои внутри этих обстоятельств, очень часто уже когда-то жило во мне.

И если читатель спросит:

— Александр, это действительно случилось с вами?

Я отвечу:

Не совсем.

Но то, из чего выросли эти рассказы, — да.