Пастух и змея на снегу

Случилась эта история зимой, уж и не припомню: то ли под Новый год, то ли аккурат сразу после него. Приехал я чуть ли не на первые свои каникулы в деревню. Помню: посадила меня мама в поезд, непоздним еще, но уже расцвеченным светом фонарей вечером и наказала проводнице высадить меня на нужной станции.

   Проводница предстала передо мной в облике толстой и, показавшейся моему детскому воображению суровой тетеньки, в форменной, дымчатого цвета, одежде, с ярко накрашенными красной помадой пухлыми губами и желтыми волосами, уложенными в прическу, которая, как я узнал по прошествии лет, называлась «мелким бесом».

    Мама помахала мне с перрона, на котором проглядывал асфальт сквозь вызванную оттепелью серую слякоть, и поспешила по своим делам.

     Помню, в поезде я очень хотел взобраться на верхнюю полку – с нее мне казалось интереснее смотреть в окно и сподручнее слушать стук колес. Но я страсть как боялся попросить разрешения у строгой толстой проводницы, да и не был уверен, что получится влезть – в детстве я был неуклюжим увальнем и еще к тому же сидел в валенках и пальто. С замотанной шарфом шеей. 

       Какая уж тут полка. Верхняя.

   Так и задремал у окна. Впрочем, мерный стук колес, вместе с  подрагиванием граненых стаканов в железных подстаканниках и шепотом пассажиров, и на нижней полке убаюкивал не хуже, чем на верхней.

    Строгая  толстая проводница принесла мне сладкого чаю с печеньем и заставила снять, как сейчас помню, большую белую меховую шапку из искусственного меха со значком-снеговиком. 

   Оказалась проводница в общем-то и не такая уж строгая: помогла развязать заплетенные аж в два узла обслюнявленные веревки на шапке, соединенные на моем подбородке.

     Разбудила она меня, как и положено, под утро. Я протяжно и безо всякого стеснения, да еще широко раскрыв рот, несколько раз зевнул, пока она помогала впихнуть ладони в непослушные рукава клетчатого детского пальто, а после замотала вокруг поднятого воротника из искусственного меха шарф.

    На станции поезд стоял не более трех минут, тетенька проводница передала мое сонное укутанное тело из рук в руки приехавшему меня встречать бабушкину соседу. 

    Он что-то хрипловатым голосом бубнил пока мы брели до запряженной в сани лошади, по утоптанной снежной тропинке, мимо здания станционного вокзала, освещенного бледным светом единственного фонаря. 

     Что бубнил – не помню. Помню только огонек папиросы в его зубах и большие меховые рукавицы, им мне врученные, взамен не спасавших от мороза варежек, к тому же с дырочкой возле указательного пальца. 

     В отличие от городской оттепели на станции стужа тут же, как только мои валенки коснулись снежного покрова, принялась щипать меня за щеки.

     Я плюхнулся в устилавшее сани сено, молча кивнул на вопрос соседа: «Ну что, устроился?» – и лошадь быстро пронесла нас домой.  

     И уже через минут пятнадцать я, в объятиях еще не рассеявшихся утренних сумерек, стоял на терраске и отряхивал веником снег с валенок, громко топая при этом ногами. 

     Еще полчаса назад сонному мне теперь не хотелось уже совсем спать в тепло натопленной комнате, позавтракав как пообедав – свежесваренным куриным супом, с мягкой хлебиной коркой, густо намазанной мною чесноком.

     Ну а вечером мы вознамерились готовить с бабушкой в печке мои любимые пирожки с рисом. 

     День  же прошел в шастанье по двору вместе с курами, двумя петухами и злым индюком. И как раз в перерыве, когда я зашел немного погреться, застал  в комнате заглянувшего  к нам деревенского пастуха Валю, почему-то не снявшего валенки и оттого отвалившийся с подошв снег уже начал таять на крашенном коричневой краской полу, оставляя подле ковра небольшую лужу.

     Невысокий и плотный, хотя и не толстый дядька неопределенного возраста и улыбчивый, он сидел и мял в руках старую шапку – почти такую же, какая была у знаменитого «доцента» в «Джентльменах удачи». Увидев меня, он тотчас достал завалявшуюся в кармане его телогрейки сосательную фруктовую конфетку, в мятой желтой обертке – видать она у него там с лета лежала. А в телогрейке, одной и той же, он ходил круглый год. Помнится, когда Валя ушел, бабушка забрала у меня эту конфетку с налипшими на нее крошками, произнеся лаконичное: «Курам».

      Бабушка, перекинувшись с Валей парой слов, отошла по делам к соседке, и пока мы ее ждали, пастух что-то болтал с несколько блаженной, – а он, как я понял уже во взрослом возрасте, блаженным и был  – улыбкой  на лице. Причем, как мне тогда казалось, улыбался он не только губами, но и большими голубыми добрыми глазами. Скотину пас он и зимой.
Когда бабушка вернулась, я возьми и попроси:

    – Ба, а можно я завтра с Валей пойду коров с овцами пасти?

      – Можно, – ответила бабушка, даже не поинтересовавшись, как к этому моему желанию сам Валя относится. Верно, ему в деревне привыкли давать указания, а не интересоваться его мнением. Я спросил у Вали:

      – Зайдешь завтра за мной?

     – Зайду, – ответил, по-прежнему улыбаясь, пастух.

     И зашел. Утром. Ни свет ни заря. Бабушка, впрочем, к тому времени уже встала и растапливала печку. Признаться, ни выбираться из-под теплого одеяла, ни куда-то там идти в занесенные снегом луга пасти с Валей скотину мне не хотелось.

    Но – выбрался. Обещал же. Бабушка напоила нас  с Валей чаем с бутербродами и дала с собой намедни испеченные пирожки с рисом.

     Ну и отправились, в нерассеявшейся еще утренней темноте. Как шли, не помню – помню только высоко в морозном небе звезды. Яркие. Идти, впрочем, было недалеко. Валя усадил меня с собой на лошадь и разрешил подержать его пастушеский кнут. И мы тронулись. Помню, его телогрейка пахла чем-то смешанным с сеном и солидолом. Он всю дорогу о чем-то бубнил.

      Скотины было немного – несколько коров и примерно столько же овец. На луга мы приехали, когда совсем рассвело. Но из-за принесших с собой небольшое потепление туч солнце так и не выглянуло, что меня ничуть не расстроило.

      В общем дальше помню эпизодами. Помню – Валя извлек откуда-то чуть ли не из-за пазухи розового цвета старый термос и произнес с улыбкой: «Прокофьевны» – таково было отчество бабушки. Достал пирожки и мы позавтракали.
На лугах у Вали был шалаш, устланный внутри сеном. В нем и разместились. 

     Впрочем, сначала я вдоволь набегался-находился по лугам, пару раз спустившись к замерзшей Проне. Пока я носился, Валя развел перед шалашом костер, вскипятил в небольшом почерневшем котелке воду и покрошил в нее черного хлеба. 

    Когда я, подуставший, подошел к огню, он, с той же блаженной улыбкой, протянул мне железную миску с алюминиевой ложкой и произнес:

      – Тюря.

      Тюря мне показалась несказанно вкусной, особенно с солью, которая, крупная, хранилась Вали в спичечном коробке.

     А когда, ближе к вечеру, солнце добавило, вместе с вернувшимся морозом, розовых красок к заснеженным лугам, я увидел приближающуюся, словно взявшуюся ниоткуда, к шалашу женщину, дующую себе на руки.

      Странно, я почти не запомнил ни во что она была одета, ни ее, даже приблизительный, возраст, равно как и облик. Волосы только, помню, у нее спадали на плечи. И еще точно – она шла по снегу босой.

    Увидев ее, я ткнул задремавшего было Валю локтем в бок, он проснулся и вытаращился на женщину, уже молча забиравшуюся к нам в шалаш, чем изрядно меня напугавшую. Вдобавок ко всему  я увидел ее черные зубы и вывернутые назад пятки.

       Валя, не раздумывая, стремглав выбрался из шалаша, что заставило меня, перепуганного, тут же забиться в самый его угол, вытащил из костра горящее увесистое полено и долбанул им незваную гостью по спине. А она каким-то скрипучим, как сейчас помню, голосом стала прям-таки умолять пастуха ударить ее вторично. Но он этого не сделал. 

       Напротив, он что-то быстро и скороговоркой забормотал, что – не помню. Я прижался к нему, схватив рукав его телогрейки.

       А дальше – словно провал в моей памяти. Была тетка и нет ее. Валя с улыбкой нес привычную околесицу. Страх оставил меня. 

       А когда солнце уже зашло за горизонт, предвещая наступление сумерек, и нам пора было собираться в обратный путь, я вдруг увидел неподалеку от шалаша череп. Самый настоящий. Человеческий. Белый-пребелый. Словно отполированный.

       Страх снова ко мне вернулся, но я зачем-то поднялся и, протянув руку, пошел к черепу. В памяти отпечаталось не столько мое, сколько возникшее внутри меня, желание взять не пойми откуда возникший череп в ладони.

      Я брел к нему словно сам не свой, подобно заговоренному, и когда уже наклонился и почти коснулся пальцами, спохватившийся Валя ударом кнута рассек череп – как только мне по кистям не попал. 

       Но напугав, он, одновременно, вывел меня из оцепенения. Впрочем, я едва не впал в него снова, увидев на снегу вместо черепа совершенно черную извивающуюся змею с желтыми немигающими глазами, поползшую в мою сторону. 

        Валя с силой дернул меня за воротник, я снова, придя в себя в ужасе – сызмальства боюсь змей, – отпрыгнул, едва не грохнувшись на спину. 

       Пастух что-то прошептал, и змея тотчас замерзла мгновенно на снегу. Некоторое время я заворожено смотрел на нее, пока Валя не сказал, совершенно обычным, лишенным блаженных ноток, голосом:

      – Пора собираться.

    – Ага, – пробормотал я в ответ и обернулся. И не узнал пастуха. Его выражение лица было совершенно иным, без тени как бы сейчас сказали юродства и без привычной улыбки. Таким я его никогда не видел ни до, ни после.

      Валя произнес негромким голосом
     – Говорят, нечистого можно убить только одним ударом, если ударить второй раз – он будет спасен.

      От поминания нечистого я прижался к пастуху, уткнувшись лицом в его телогрейку – почему-то теплую даже на морозе, – словно искал в ней защиту.  

      Впрочем, и от самого Вали веяло и добротой, и спокойствием. И я понял, что змея не оживет.

     Пастух усалил меня на лошадь и мы отправились в обратный путь. В седле снова прежний, улыбчивый Валя, что-то, как и раньше, болтал по дороге. Доехали мы без приключений.

      В те зимние каникулы я терзался сомнениями: напроситься с ним снова в луга или нет? Страсть как и хотелось, и было боязно. 

       А он к нам больше не зашел. Уезжая, я непременно дал себе слово уговорить Валю взять меня в луга, когда я приеду на летние каникулы.

        И как только приехал, ранним первоиюньским утром, сразу же спросил у бабушки про Валю. И с некоторой грустью узнал, что он пропал. Зимой. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Потом, когда вырос, я спросил у все и про всех знающей соседке про пастуха. Вроде видели его где-то в другой деревне. Но именно – вроде.
Михалыч

29 июля – 1 августа 2022 года. Чкаловский