Микромегас: человек под микроскопом инопланетянина

Я продолжаю изучать научную фантастику как жанр. Я хочу знать не только, как её писать, но и как она работает. В моём понимании, на данный момент это больше, чем просто один из множества жанров. Это самостоятельная форма в большой литературе, которая включает в себя драму, комедию, ужасы, философскую притчу, сказку, сатиру и даже психологическую прозу. Это современная форма того, что в недалёком будущем станет классикой, настолько же значимой, как реалистическая проза времён Пушкина, Достоевского, Толстого. Если фэнтези (абсолютный вымысел) больше направлено на развлечение и эскапизм, то научная фантастика (на грани между вымыслом и рабочей гипотезой) больше предлагает оптику для поиска ответов в том мире, который нас окружает.

Любой объект изучения немыслим без истории. Я не открыл библиотечный том «История научной фантастики», составителем которого является доктор каких-нибудь гуманитарных или философских наук. Я задаю вопросы поисковику. Например, мне стало интересно, когда впервые, ещё до Г. Уэллса, писатель задумался: а что, если мы не одни во Вселенной? Одним из таких людей был Франсуа-Мари Аруэ, более известный как Вольтер, живший в XVIII веке. Как и фантастов XX века, его больше всего интересовал не столько сам инопланетянин с точки зрения ксенобиологии и экзосоциологии, сколько то, как мы, земляне, будем выглядеть в глазах Другого. Это одна из ранних литературных попыток взглянуть на себя глазами инопланетного разумного существа. Я, конечно же, говорю о повести «Микромегас», которая вызвала у меня детский восторг узнавания. И хотя автор не позиционировал это произведение как научную фантастику — жанра как отдельной литературной категории на тот момент ещё не существовало, — я бы хотел посмотреть на это философское произведение как современный читатель фантастики.

Согласно моему пониманию, перед нами именно произведение научной фантастики, потому что главный признак — фантастическое допущение, дающее принципиально иной взгляд на мир вокруг нас и на нас самих, — здесь работает на сто процентов. Современная фантастика зачастую стремится расписать физику межзвёздных перемещений чуть ли не до формул с расчётами и инженерными схемами, приправить всё это ссылками на умных дядь и сделаться практически научной работой, где фантастическое допущение существует не как самоцель, а как формальность, как список источников, оформленный по ГОСТу, без которого работу просто не примут на рецензию. Это так называемая твёрдая научная фантастика. Или, в моём понимании, фантастика, неуверенная в своём праве на вымысел. Вообще, неуверенность — вещь хорошая. Она предостерегает нас от написания откровенного бреда. Но стоит понимать, что фантаст не обязан доказывать своё право фантазировать. Он может вдохновляться работами учёных, сам работать учёным и вдохновлять учёных. Но ему стоит быть честным выдумщиком, а не бесчестным реалистом. То, о чём я говорю, я называю мягкой научной фантастикой. И, на мой взгляд, самой интеллектуально честной: я не учёный, но поэт. Я расскажу вам такую сказку, что после неё вы не сможете быть прежними. Иными словами, фантаст в науке — это человек, который держит свечку рядом с человеком, совершающим открытие, а не тот, кто сам совершает это открытие. Писатель — это духовный лаборант. Учёный для писателя — инженер-строитель, который помогает подобрать балки нужной формы и материала, чтобы красивая конструкция не рухнула. Это честный симбиоз. Впрочем, вернёмся к нашему «Микромегасу», который в данной метафоре представляет собой образец деревянного зодчества со свечным освещением: он не стремится стать небоскрёбом, но идеально сохраняет форму и выполняет функцию дома.

Кто такой мсье Микромегас?

Четырёхсотпятидесятилетний юноша, житель планеты, вращающейся вокруг Сириуса, ростом около 39 км. Само имя заглавного героя можно перевести как Маленький Гигант (или Little Big). Это не просто забавный оксюморон, а эпистемологический релятивизм: отказ сводить мир к устойчивым категориям «большого» и «маленького», потому что во Вселенной всё зависит от масштаба. Для микробов велики муравьи, для муравьёв — люди, для людей — сатурниане, и так далее, как в большую, так и в меньшую сторону. Эту концепцию автор подглядел у упомянутого в тексте Паскаля. Во времена Вольтера такое представление ещё могло вызвать ожесточённые споры. Современная наука привычно работает с уровнями устройства материи, разделёнными множеством порядков величины, и человеческий масштаб не занимает среди них привилегированного места. При этом мы действительно нуждаемся в каких-то границах: именно поэтому идею «атома» впервые предложили античные философы. Это слово несколько раз использует Вольтер в значении чего-то, что кажется пределом крохотности, хотя по-гречески оно означает «неделимый» — настолько мелкий, что мельче быть не может. Но Бог, как и великан, «не слишком хорошо понимает по-гречески», поэтому каждый раз удивляет наше воображение. И здесь писатель-фантаст интуитивно опередил науку своего времени: повесть была опубликована в 1752 году, а через 145 лет открытие электрона показало, что атом обладает внутренним строением и тоже делится на составные части.

Сравнение размеров небесных тел, возможность рассчитать рост с помощью геометрии и механика межзвёздных перемещений служат в повести научно-фантастической декорацией. Микромегас знает «законы тяготения» и умеет «использовать притягивающие и отталкивающие силы»: то путешествует при помощи солнечного луча, то использует попутную комету. Благодаря этому сюжет выглядит достовернее, чем выглядел бы при простой материализации героя на планете. Главное дерзкое допущение Вольтера — масштабно самоподобная космология. Вселенная Вольтера повторяет себя: если есть звёзды больше Солнца, вокруг них вращаются планеты больше Земли, а на них живут люди, которые больше нас во столько же раз, во сколько различаются размерами наши планеты. С точки зрения биомеханики закон квадрата — куба ограничивал бы рост таких существ: при сохранении земных пропорций масса тела увеличивалась бы пропорционально кубу размера, а площадь поперечного сечения костей и мышц — только пропорционально квадрату. Гиганту понадобились бы совсем другие пропорции, материалы и устройство тела. При этом известная нам материя во всех исследованных областях Вселенной состоит из одного и того же набора химических элементов — это подтверждается спектральным анализом света звёзд и других космических объектов.

Гораздо сильнее здесь работает мысль о существах, превосходящих нас размером. Сам размер в данном случае можно оставить в рамках красивой метафоры инаковости: Другой воспринимает нас так, как мы смотрим на муравьёв. Эту метафору Вольтер честно позаимствовал у доктора Свифта, которому в тексте оставил реверанс. Иной, увеличенный в масштабе, интеллектуально превосходит нас, видит больше цветов, обладает большим числом органов чувств и в целом мыслит шире. Это важно для разрушения антропоцентрической картины мира, которая стремится выдать наблюдаемое и познаваемое за окончательную истину.

В этом плане гнев Микромегаса на человечество, которое постоянно убивает само себя, понятен нам, но при этом абсолютно нелогичен: если для сверхсущества наши несправедливые войны — лишь возня микробов в луже, то почему он ожидает от микробов разумного поведения? Противоречие здесь в том, что сначала он увидел в нас часть неживого мира, потом — животных и только затем разглядел людей, когда один математик точно определил рост его миниатюрного спутника, которого автор ласково называет карликом: всего лишь 1,95 км — в тексте 1000 туазов. Инопланетянин как будто бы сам измеряет свой рост земной рулеткой. Здесь вступает в силу закон ожидания. Как только существо демонстрирует способность к абстрактному мышлению — способность увидеть свой мир со стороны, измерить гиганта чужой мерой, — сверхразум автоматически проецирует на него все остальные добродетели интеллекта. Если ты способен понять пропорции Вселенной, ты обязан понимать ценность жизни. Если твой мозг может вместить бесконечность, в нём нет места для животной жадности. Микромегас, впечатлённый человеческой способностью к арифметике, разочаровывается в нашей неспособности к эмпатии, склонности к саморазрушению и отсутствии внутреннего морального стержня: в исполнении преступных приказов тех, кто «занят тяжёлым трудом пищеварения», и в апелляции к авторитетам, которые говорили непонятно и, следовательно, «правильно». Это не ошибка, а звонкая пощёчина просветительской уверенности в тесной связи разума и морали. Если мы вернёмся к научной фантастике, возникает очень красивая аналогия: для огромного инопланетянина жестокое поведение микроскопических существ так же разрушает представления о природе разума, как у физиков XX века однажды разрушилось интуитивное понимание природных процессов в ходе наблюдений за квантовыми частицами. Даже проводя это сравнение, ты начинаешь узнавать в себе жителя Сатурна или упоминаемого отца Кастеля, который превращает поиск аналогий в развлечение и самолюбование.

Финал заставляет нас самих стать соучастниками и свидетелями контакта. «Он [Микромегас] пообещал написать для них самым убористым почерком философский трактат, из которого они смогут узнать о мире всё от начала до конца. И действительно, прежде чем отправиться в обратный путь, он вручил им том, который и был доставлен в Париж, в Академию наук, но, когда секретарь Академии раскрыл его, оказалось, что все страницы сияют девственной белизной». Почему соучастниками? Потому что читатель после чтения остаётся с раздумьями: что это было? Пусты ли страницы? Или почерк оказался настолько убористым, что мы не можем разглядеть там букв? Сразу хочется снова вспомнить «Автостопом по галактике», где окончательным ответом на «вопрос жизни, Вселенной и всего такого» оказалось число 42. А у Вольтера — девственные страницы. На вопрос, что это, можно ответить по-разному, в зависимости от выбранной парадигмы.

Модерн — ответ есть, но он хорошо спрятан, и мы должны его найти!

Постмодерн — пустой лист и есть самый честный ответ, ничего искать не нужно, а сверхразум ничего не знает.

Метамодерн — ответа на этом листе нет, но мы создадим его сами!

Вся эта система интерпретаций рождается лишь в голове у читателя. Сначала мне показалось, что мыслителю эпохи Просвещения должен быть ближе первый вариант: ответ существует, хотя человеческому глазу недоступен. Однако вольтеровское недоверие к метафизическим системам подсказывает и другое: возможно, белая книга разоблачает саму надежду получить трактат, объясняющий мир от начала до конца. Возможно, он дал подсказку словом «убористый»: французское выражение écrit fort menu прямо означает «написанный очень мелким почерком». И хотя вероятность того, что постмодернистская интерпретация совпадёт с авторской не гарантирована, прямых противоречий с текстом мы не наблюдаем.

Как итог, тем, кто интересуется философской научной фантастикой, я хочу порекомендовать прочитать «Микромегаса». Это очень короткая повесть объёмом примерно в один авторский лист. Несмотря на почти рассказный объём, семиглавная композиция создаёт ощущение маленького, но законченного путешествия — философской повести в миниатюре.