Последний день жизни апостола Петра. Глава первая.

Петр

Глава первая

Римский воздух пах нечистотами, пылью и далёким, низко стелющимся дымом. Рим горел уже вторую неделю — то ли по воле Нерона, то ли по слухам о ней, — и вину за пожар цезарь свалил на христиан. Их ловили по всему городу. Потому и старого апостола Петра, первого из учеников Распятого Христа, верные тайком вытягивали через городскую стену на рассвете.

Пётр цеплялся ослабевшими пальцами за грубую веревку, скользившую по каменной кладке. Внизу, в темноте, неразличимые лица шептали: «Тише, тише». Верные христиане вытягивали апостола из города, перекидывая через стену на рассвете, пока Нерон спал своим прерывистым сном.

Тело Петра было старым, тяжелым. Годы странствий, удары плетей, холод темниц и бесчисленные ночи под открытым небом высушили его до кости. Ноги болели при каждом шаге. Великий апостол был некрасив: низкий рост, сутулые плечи, редкие волосы, седая борода, широкие ноздри, губы вечно сжаты в упрямую складку.

Рыбак.

От него пахло рыбой, потом и еще чем-то очень простым – деревом, камнем, мокрой шерстью и старой кожей. 

Когда его ноги коснулись пыльной земли за стенами Рима, Петр не выдохнул облегчённо. Он дёрнул плечом, поправил грубую накидку и, не оглядываясь, пошел по Аппиевой дороге, пахшей пылью, кипарисами и свежими могилами.

Пётр шел, переставляя сандалии. 

Тяжело.

Чувствовал, как жгут ремешки на стёртых ступнях, впиваются. Глаза его были глубокие, пронзительно-синие, и синева эта не меркла с годами. В них светилась не усталость — огонь, который бывает только у самовидца Господа. У того, кто видел то, что нельзя объяснить словами.

К Риму, скрипя колёсами, тащилась телега с двумя пахарями. Мужики были пьяны и веселы, сидели на мешках с зерном, тряся обросшими бородами. Увидев Петра, они узнали в нем одного из тех самых «христиан», которых ловили по всему Риму; и ухмыльнулись.

- Эй, старик! – крикнул один мужик, махая кнутом, посмеиваясь жиденько. – Говорят, ваш бог воскрес? Пфф, враки! А ты сам-то видел? А?

Пётр остановился. Не повернул головы. Просто посмотрел на них.

И пахари, уже готовые хохотать, замерли. В глазах старика не было ни проклятий, ни угрозы. Не было даже слов упрека. Был только свет. Глубокий и сладкий, как у человека, к которому вернулась способность видеть мир.

Петр на мгновение, всего на вздох, медленно опустил веки, будто соглашаясь со всем, что пахари сказали, и о чём промолчали. 

Это был не кивок – это было смыкание миров.

В этом медленном движении ресниц пахари увидели и тот костёр во дворе первосвященника, и крик петуха, и страх, и тупую, первобытную вину – грех. Веки Петра поднялись – в глазах остался лишь свет – принимающий, лишенный суда.
Словно он стёр всё прошлое одним долгим морганием, оставив мужиков чистыми, как ту самую рыбу, которую только что вынули из воды.
Один пахарь уронил кнут – так остолбенел. Другой побледнел. В их пьяных рассеянных глазах отразился не ужас, а ошеломлённое понимание: этот старик видел то, что нельзя ни придумать, ни солгать. Во взгляде апостола была такая безмерная любовь, какая умела не только отрекаться, но и принимать всё: и грех, и страх, и даже их пьяное неверие.
Они увидели не апостола.
Они увидели Камень, который стоял и будет стоять, пока вокруг него рушатся империи. И почувствовали: у него был ключ от чего-то важного.
Пётр улыбнулся, постоял с ними недолго и пошел дальше.