Доброе утро на сеновале...

Ф-фф!! Апчхи!!

Я проснулся от того, что кто‑то щекочет мне нос.

— Тьфу! — волос чей‑то во рту, даже целая прядь. Я, фыркнув, стряхнул её с себя. Лениво открыл один глаз, увидел простой дощатый потолок, пахло сеном.

Я открыл второй глаз, силясь вспомнить, чего ради меня сюда занесло. Память ещё не проснулась: всё, на что падал взор, было мне незнакомо.

Нащупал под левой рукой что‑то тёплое и мягкое— и отдёрнул руку, почувствовав, как по ней шлёпнули. В нос опять полезли чужие волосы.

Я взял локон и поднёс к глазам.

— Ммм… Какие золотистые, длинные и шелковистые, — пробормотал я.

Я начал мерить длину локона пальцами, постепенно приближаясь к источнику. Повернулся на бок и увидел юную полуобнажённую девушку, блаженно потягивающуюся после сна на чёрном бархате.

«Какая миленькая… Не зря я тут, значит», — подумал я.

— Я нравлюсь тебе с утра? — спросила она.

Я посмотрел в её широко распахнутые выразительные голубые глаза, на аккуратный прямой носик, пухлые губки — и ниже.

— Весьма, — улыбнувшись, ответил я.

— Помнишь, как меня зовут? — спросила она с хитрой улыбкой.

Я задумался. Потом сел, взялся за голову и спросил:

— А меня как зовут?

— Лакремонт, — бросила она.

— Э‑э… — мучительно произнёс я. — А где мы? — Я окинул взглядоммокружающее пространство.

— Сам же вчера говорил: «Приходи, мол, на сеновал, не пожалеешь». Я пришла…

— А где я был?

— Эль пил! — возмущённо выкрикнула она и резко отвернулась, поглядывая на меня краем глаза.

Я встал — оказалось, что я лежал на её разорванном платье, — и начал ходить по сеновалу, собирая свою одежду и одеваясь.

Натянул высокие кованые сапоги со шпорами, лёгкую кольчугу мелкого плетения поверх рубашки (носящей следы женских ноготков на спине), камзол, широкий ремень и портупею с изящно изогнутым волнистым мечом. Поднял валявшийся под одеждой полупустой мешочек с золотом и заметил, что кружевной манжет моей рубашки пропитан голубой кровью.

— Я, правда, ничего не помню, — сокрушённо произнёс я и опять взялся за голову. — Почему именно здесь? Я раньше не пил так много…

Я начал ходить из конца в конец амбара, расшвыривая сено ногами, силясь вспомнить хоть что‑то.

— Вчера ты вёл себя как грязное похотливое животное, — сказала она, наблюдая за моими метаниями. — Но я не пожалела, — добавила она, натягивая чулки.

«Тебя не пожалела», — очень тихо уточнила она так, что Лакремонт не услышал.

— Поможешь даме затянуть корсет? — послышался её прелестный голосок.

Я повернулся к ней, неловко затянул шнурки корсета, про себя отметив идеальную фигуру. Отошёл на два шага назад, невольно любуясь ей.

Она грациозно выгнулась и подняла чёрный бархат, который оказался балахоном с капюшоном — способным полностью скрыть и лицо, и фигуру обладателя.

Я молча уставился на неё, понимая, что простые женщины такого не носят…

Проследив мой взгляд, она криво ухмыльнулась. Казалось, тень прошла по её лицу: зрачки её больших выразительных глаз медленно сузились в вертикальные. Цвет глаз изменился на зелёный и начал люминесцировать.

— Вспомнил?! — Она разразилась диким хохотом.

Я отшатнулся от её неожиданного перевоплощения.

— Так это ты специально сделала? — Во мне проснулось негодование.

Она икнула, спросив:

— Что сделала?

— Ну… То, что я ничего не помню, — уточнил я.

— У тебя было слишком много лишних мыслей, ты так торопился, а я хотела, чтобы ты думал только обо мне, — она хитро улыбнулась. — Всё остальное ты случайно забыл… Мало ли какие заклинания я на тебя наложила в порыве страсти…

Я судорожно сглотнул, ощупал себя: вроде всё на месте, всё как надо.

— Что ты ещё сделала? — спросил я спокойным голосом.

Она посмотрела на меня неожиданно серьёзным взглядом. В её глазах был испуг и укор. Зрачки снова стали большими и круглыми, цвет глаз изменился на синий, люминесценция потускнела, даже кожа стала темнее, обретя серо‑голубой оттенок.

— Я принесла себя в жертву любви, а ты этого не оценил! Как ты мог?! — В уголках её глаз блеснули слезинки.

— Ты о чём? — поинтересовался я.

— Ты ведь знаешь, какой ценой магичке обходится потеря невинности?! Ты обязан был это знать! Я была лучшей ученицей выпуска, и что теперь… Конец так и не начавшейся карьере! — Она зарыдала.

«Ловко она тему перевела», — подумал про себя Лакремонт. А вслух сказал:

— Не плачь, глупенькая, всё будет хорошо, — и обнял её.

— Кто обидел бедную кису? — спросил я самым сочувственным тоном, вытирая слезинку на её миловидном личике.

— Он! — Она показала пальцем на меня и улыбнулась сквозь слёзы.

Я посмотрел на её разорванное платье.

— Я сейчас вернусь — до платяной лавки и обратно.

-И не возвращайся, - всхлипнула она, игриво улыбнувшись.