ЖызнБытомерок

Товарищи!
Товарищицы!
Господа, госпожи, дамы и дамки!
Сограждане и согражданки, соратники и соратницы, судари и сударыни, коллеги и коллежанки!
Други, дружицы и подруги!
Завистники и завистницы!
А также почитатели и почитательницы, если таковые существуют (если существуют, поднимите руку, я подожду).
Дорогие мои, я ценю ваши свободные уши.
(здесь автор переходит на доверительный шёпот)
Сны имеют свойство рассеиваться: стоит проснуться, и они утекают сквозь пальцы, как вода.
Поэтому погружайтесь сразу, пока не остыло.
Первый сон Бытомерки Вульгарис досмотрен до конца.
Второй уже снится и скоро начнёт выкладываться.
Но первый долго здесь не простоит: он растает, как тает любой сон к полудню, и проснётся уже на Литресе.
Так что торопитесь.
А кто не успеет дочитать, откликнитесь в комментариях, я вам вышлю.

Шаркаю ножкой.
Весь ваш, до последнего сердечка на моих труселях.

Пархом де Гыпопо.

... Дрыщ вёз его вниз молча и всю дорогу делал вид, что пустой.
Стеклянные двери главного входа разъехались перед Билли сами. Днём они должны были пускать всех и в лица не заглядывать.
Под козырьком было прохладно. Дальше начиналась рекреационная зона: деревянный настил, три скамейки, пруд.
И утка.
Билли сел на среднюю скамейку. Настил под босыми ногами был ещё холодный.
Утка подплыла, выбралась на берег и остановилась в шаге. Посмотрела на его руки.
Руки были пустые.
— Сорри, сис, — сказал Билли. — Пока голяк. Мы ещё не распаковались. Распакуемся — будет жратва. Принесу.
Утка крякнула. Коротко и без доверия.
— Слово рокера.
Утка подумала и села у его ноги. Слово рокера в здешних местах ещё чего-то стоило.
Из паркинга с треском вылетел жёлтый «Муравей».
Лика сидела на нём прямо, хвост по ветру, колени выше руля. Мотороллер под ней казался детским, но её это не смущало, и «Муравья», похоже, тоже.
Билли помахал.
Лика не повернула головы. Только оторвала от руля два пальца. Перед визором вырос розовый пузырь и лопнул.
— Видала? — сказал Билли утке. — Это моя.
Утка видала.
«Муравей» прострекотал мимо пруда, мимо прутиков, под поднятый шлагбаум и дальше, к шоссе. Треск ещё долго висел в воздухе, потом кончился.
Стало тихо.
Билли посидел.
Потом ещё посидел.
Скука подошла и села с другой стороны.
Билли встал и пошёл гулять. Утка пошла за ним.
Пруд был похож на гитару. У скамеек круглый, как дека, а дальше вытягивался длинным грифом к крайней башне и упирался в неё. Вода там стояла прямо под окнами, без всякого берега.
Вдоль дорожки торчали прутики. Каждый был примотан к трём кольям, как после аварии. Один примотался плохо и лёг на газон вместе с кольями.
Билли присел, поднял его, воткнул колья поглубже и затянул верёвку.
— Держись, бро. Все через это проходили.
Прутик держался.
Дорожка кончилась у выезда. Дальше был шлагбаум, за ним дорога, рельсы, поле, склады, шоссе.
У шлагбаума стоял щит.
На щите к стеклянному павильону бесшумно подкатывал длинный серебристый трамвай. Внутри сидели люди без пакетов и без зимних курток. Поверх было написано: «Будущее ближе, чем кажется».
Билли задрал голову.
— Гиперлуп, — сказал он с уважением.
Утка тоже задрала.
Построят — и можно рвануть. Взять бэйб, сесть в первый вагон и куда-нибудь. В Токио, например. Он был в Токио, там было круто. Или в Рио.
В Рио тоже было круто. Подробнее Билли не помнил, но круто было везде.
Под картинкой бежала красная строка, как на вокзале: «ЖК Невские сады — Хохотуй. Отправление по готовности».
Билли дочитал и подождал второй круг. Строка не передумала.
— Хохотуй, — сказал он утке. — Тоже, наверное, круто.
Утка крякнула.
— Во-во. Круто.
Билет, правда, денег стоит.
*Деньги.*
Пенсия у рокера какая? Роялти. Капают, наверное. Куда капают, Билли не проверял. А по утрам на «Муравье» уезжает она. И вечером в город за посылками тоже она. И кофе, получается...
Сзади крякнули.
Билли обернулся.
Утка смотрела на него снизу вверх и ждала обещанного.
— Да помню я, сис. Помню.
О чём он думал до этого, Билли уже не помнил.
Он ещё немного постоял под щитом.
Где-то наверху, видимо, крутили барабан, и выпала ему Лика. Такие тиражи бывают раз в жизни, и то не у каждого.
Билли бы ещё вспомнить, когда он брал билет.
Был же какой-то день. Встретились где-то. Он что-то сказал, она что-то ответила. Свадьба, может быть.
Где, когда, кто кричал «горько» — туман.
Вчера были коробки.
До коробок туман.
— Восьмидесятые, бро, — сказал Билли утке. — Их никто не помнит.
Утка крякнула.
— Ну да. Ей двадцать три.
Он подумал.
— Значит, у неё тоже были восьмидесятые.
Билли задумчиво почесал затылок.
Шлагбаум рядом тоже скучал.
Билли шагнул к нему. Шлагбаум дёрнулся и пополз вверх.
Билли шагнул назад. Шлагбаум подумал и пополз вниз.
Вперёд. Вверх.
Назад. Вниз.
Со стороны шоссе подъехала машина, встала перед шлагбаумом и начала ждать, когда он определится.
Билли шагнул вперёд и замер на полпути. Шлагбаум тоже замер на полпути.
Машина посигналила.
— Сорри, бро, — сказал Билли и отступил.
Шлагбаум поднялся, машина проехала. Водитель посмотрел на Билли. Билли помахал.
Потом посмотрел на дорогу за шлагбаумом. Дорога как дорога.
Развернулся и пошёл к пруду.
На скамейке уже пригревало.
Утка устроилась у ноги.
Билли откинулся, посмотрел на пять башен, на свою, где на седьмом этаже стояли на подоконнике три кружки, и продекламировал утке:
Гиперлуп, бля, где?
Утка ждёт хлеба,
я — бэйб.
Кто-то дождётся.

Утка не возражала.