Пишу и плАчу. Зеркало

Георгий стоял перед огромным зеркалом. Мелодия звучала в его голове, и чьи-то пальцы бежали по клавишам фортепиано, перетекая как река. Весь холл был заполнен этой музыкой. Воздух пах мёдом и влажным деревом. Он дотронулся до старой, покрытой патиной рамы, обрамляющей старинное, в мелкой сетке трещинок, чёрное пространство. Вдруг музыка смолкла, а её отголоски словно погрузились под воду. По лестнице сзади него спускался тёмный силуэт, и сердце Георгия заполнилось такой грустью, что ему захотелось подбежать к этому плывущему образу и заполнить им пустоту. Но он не мог пошевелиться. Он застыл, глядя в убегающее вдаль, многократно повторяющееся отражение.

— Ты меня слышишь? Что ты молчишь? Я тебе говорю! — почти закричал на него Савелий. Но раскаты его голоса были едва слышны, словно их скрывала толща воды. — Я тебя своими руками раздавлю, если ты выдашь себя. Ты понял? Мы с Таей женимся, и это мой ребёнок для всех. Не смей влезать в их жизнь! Что ты молчишь?

Георгий закрыл глаза. Его руки по-прежнему лежали на руле, жёстко вцепившись в кожаную оплётку, а пальцы ломило от боли. Но стоило ему зажмуриться, как душный салон растворился.

Тая. Он стоял в однотонной больничной палате рядом с её кроватью. Она спала, как милый ангел. В этом стерильном мире остался только один цвет — полыхающий огонь её волос. Он присел рядом на край одеяла и нежно убрал прядь с её лица. Она спала так тихо, что почти не было слышно дыхания. Георгий поднёс ладонь к её губам, чтобы почувствовать слабое тепло. Он наклонился, чтобы обнять её, но внезапно всё исчезло.

Георгий открыл глаза. В комнате было темно, и он не сразу понял, где находится. Было холодно. Он поднялся и подошёл к окну. Луна светила ярко, и деревья старинного парка чёрными неровными линиями лежали на земле, проникая в комнату странными графичными узорами. Георгий постоял несколько минут, давая себе окончательно проснуться от этого свежего, влажного осеннего воздуха, и закрыл створки. Он вернулся и сел на кровать. Да, он был здесь, в самом сердце её дома. Но он совершенно не представлял, что ему теперь делать. Он не мог сделать ничего — любое его движение причинит ей вред.

— Что мне делать? — тихо сказал он, и его голос гулко отозвался в пустой комнате старинной усадьбы.

Он сидел на кровати, и его начинало мутить. Сердце сдавило в тугие тиски, а руки стали каменными. Он хотел спать. Он очень хотел спать. До тошноты. Но он не мог заставить себя лечь в постель. Он дышал так громко, что выдыхаемый воздух свистел, вырываясь наружу. Сердце стучало всё громче.

— Я не могу. Пожалуйста, я не могу.

Давящая боль стучала в виске, словно в него попали из ружья.

— Прости меня. Прости. Я не могу. Мне плохо. Прости. Мне так плохо.

Он повторял эти слова, как молитву. Но его никто не слышал. И тихий шёпот безмолвно звучал в тишине.

Ночь тянулась и тянулась. А он умолял.

— Пожалуйста. Прости. Я так устал. У меня нет больше сил. Мне так плохо! Пожалуйста!

И голос звучал только в голове.

И утро не наступало.

А ночь тянулась и тянулась.

— Когда? Когда наступит утро? Помогите! Прошу. Я так устал…

И вздох облегчения позволил ему дышать… и слёзы перестали течь по лицу.

За деревьями поднималось солнце.